Tags: Венгрия

УМЧИ МЕНЯ, ОЛЕНЬ, В СВОЮ СТРАНУ ОЛЕНЬЮ

Посмотрел я победителя Берлина венгерский фильм “О Теле и душе” и должен сказать, что правильно Аки Каурисмяки напился c горя, когда ему, первому финну так и не дали Главного Приза большой тройки фестивалей Берлина, Канн и Венеции, а дали мадьярке, пусть тоже древней, но не имеющей столь славной биографии.



Ведь, по сути-то, несмотря на флер глубокомыслия перед нами мелодрама в стиле “Как Бабе Выйти Замуж”. Это ровно то же самое, что и какие-нибудь “Разум и чувства” или Дашкова или Устинова. Но, если сестры-британки были действительно милашки, умницы и заслужили своих полковников и аристократов, то венгерка являет собой столь распространенный в городской среде XXI века тип “Я-у-Мамы-Дурочка”. Миллиарды девочек эмо, инди, страшненьких как малая абхазская война духовно богатых дев, тоже мечтают просто-напросто выскочить замуж. И этот фильм бьет прямо в сердце незамужних интеллектуалок.




Лицемерие этого фильма в том, что инспекторша, изображённая как бескорыстная бессребреница, которая играет в куклы, запоминает как Человек Дождя все свои разговоры, ходит к психологу, не знает, что такое СД-диск, выставляется Ильдико Энеди, женским кинорежиссером, как малое венгерское чудо. А ведь это просто обыкновенная горожанка поколения Y, которая ничего особого не умеет как считать процент жира у умерщвлённых коров. А чуть что не по ней, так вены резать в ванной да, так, чтобы не умереть, а напугать потенциального мужа. Банальный шантаж.



Бескорыстием там и не пахнет, как и 90% самок она ищет в женихи САМОГО КРУТОГО САМЦА на бойне. Казалось, как же так? Ведь ее зазноба – это криворукий инвалид и старик. Но это Интеллектуал, и на, минуточку, Финансовый Директор довольно большой фабрики.

А Молодой парень, мясник, красавчик, которого Директор чуть не оклеветал, был послан за линию горизонта. Типичный Дамский Роман, этот “О Теле и Душе”. Очередная Золушка находит своего полковника, адмирала, миллиардера, академика или Баталова. Загадочности фильму добавляет то, что Директору и Инспектору снится один и тот же сон, где они олени. Это зов Природы, хтоническое начало как у Триера с Лисицей в "Антихристе". Если убрать из фильма сновидения про оленей, то это будет серая телевизионная мелодрама.



Кинематография у Ильдико Энеди тоже типичная среднеевропейская. Герои сидят молча в кадре по 5 минут, цедят слова с каменным лицом, обилие крупных планов и серо-зеленая палитра.
Что понравилось в фильме? Презрение к политкорректности. Коров режут, обезглавливают и свежуют.

В этом свете становиться понятно, что Олень из фильма "Ох, уж эта Настя", это девичья мечта, грядущий суженный.



А вообще это какое-то безобразие Марта Месарош и Ильдико Энеди получили главные призы Большой Тройки среди венгров, а Иштван Сабо, Бела Тарр, Янош Сас, Петер Бачо, Золтан Хусарик, Ласло Немеш, Золтан Фарби, Андраш Элеш, Миклош Янчо не получили.



Вот, захомутает такая косуля своего "Оленя" и будет ему кровь пить всю жизнь.

ПЛЯЖИ, КУПАЛЬНИ

Наверное, у каждого человека есть хотя бы одна книга, песня или фильм, который никому не нравятся, а ему нравятся. Ну, хоть убей. Вот любит нормальный во всех других отношениях Иван Иванович Иванов остров Кергелен или святителя Вассиана Рыло и все тут. И никто не может понять, почему. У меня тоже есть предмет единоличной любви - кинолента Иштвана Сабо “Фильм о любви”. Никто ее не любит кроме меня. Ну, хоть тресни. Есть у меня знакомые фанаты “Груза 200”, есть поклонники иранского кино. Есть даже последователи фильма “Алеша Птицин вырабатывает характер”, а вот фанатов киноленты “Фильм о любви” нет ни одного. Пока, нет. А я не знаю, почему даже самые бывалые синефилы игнорируют предмет моего культа! Имя режиссера всем известно, ДВД имеется в любом крупном киноотделе Москвы, а сам фильм изыскан как поэзия Мандельштама.

http://www.youtube.com/watch?v=3y9ZuW8U53Q&eurl=http://ilovecinema.ru/blog/225443/

Я мечтал о таком фильме. Я долго искал такой “среднеевропейский”, медиативный фильм, равноудаленный от всех крайностей кинематографа. Я придумал этот золотисто-коричневый образ Европы середины ХХ века и хотел найти его воплощение на экране. Этот образ у меня сложился после случайного прочтения рассказа забытого венгерского писателя Ивана Манди. Сочинитель этот, в свое время, выдвигался, кстати, на Нобелевскую премию по литературе. Один из его рассказов был переведен на английский и назвался “By the pitch” (“на краю футбольного поля”). Но, о Манди потом, а сейчас о фильме.  

Фильм начинается с того, что молодой человек по имени Янчо садиться в поезд, чтобы встретится с девицей по имени Катя. Встретится после десятилетней разлуки. Катя в разгар венгерской революции 1957 года села на каурого коня и ускакала из Будапешта в Лион. Через 10 лет Янчо едет к Кате, к главной, а может и единственной своей любви своей жизни. Хотя история встречи-разлуки достаточно печальна для того, чтобы комок подступил к горлу, не в этом суть фильма. В нем есть нечто больше, чем безнадежная сладость “Шербрукских зонтиков”.

Итак, Янчо едет в вагоне поезда через лучезарную Европу, смотрит на зеленые луга и снежные горы. Едет, смотрит. Едет, смотрит… и теряется в переулках памяти. Магия его воспоминаний прямо по Прусту оживляет прошлое. Вереница образов неспешно вылезает в настоящее, заполоняет собой все пространство фильма и окончательно побеждает Время. Прошлое, будущее, настоящее исчезают, перемешиваются. Появляются старые фотокарточки, тупость и подлость немецких девушек, снежные горки, “Янчо+Катя=любовь”, санки, посиделки эмигрантов, катки, морские пляжи, мертвые лошади на улице, парижские вокзалы, невинные поцелуи в прохладном подъезде, решение совета отряда о снятии пионерки Яноши с поста звеньевой, автоматы ППШ, подземный ход в Америку и рыбка в ванне.


Так в комнатах воспоминаний и на море настоящего развивается история этой любви. Развивается медленно, через школьные дразнилки, через детские обиды, через прикосновения мизинчиков, через недозволение греховного наслаждения, развивается невпопад и напрасно прямо к своему завершению. Катя уезжает в разгар восстания, когда неизбывное “нельзя” вот, вот станет неизбывным “можно”…

Прошло десятилетие и долгожданная встреча заканчивается расставанием. Катя и Янчо изменились, а на карте Европы для их любви не осталось больше места. Катя уезжает в Англию, выходит замуж. Янчо заводит семью в Венгрии. У обоих дети, “работы”, “новые прекрасные миры” и последнее письмо Кати. До того, как я увидел финальную сцену в почти одноименном фильме Кесльевского, для меня эпизод со снежной горкой в фильме Сабо оставался самыми выдающимся изображением любви во всем мировом кинематографе. …



После “Фильма о любви” я безуспешно пытаюсь найти в венгерском кино что-то близкое по степени воздействия. Пока не могу. Ни “Красные и белые” Миклоша Янчо, ни “Таксидермия” Палфи, ни знаменитая трилогия “Мефисто”, “Полковник Редль”, “Ханусен” и структурно близкий “Отец. Дневник одной веры” того же Сабо близко не приблизились.  

А Иван Манди всю жизнь писал мало кому нужные тексты о городских чудаках. В рассказе “На краю футбольного поля” главный герой – помешавшийся на футбольной статистике болельщик. В “Кино былых времен” – кинокритик, обклеивший всю комнату фотографиями звезд немого кино. И так, далее. Самый же выдающийся его текст – повесть - “Пляжи, купальни”. Каково же было мое удивление, когда увидел Манди в фильме Сабо в роли доктора! И это была его единственная роль! Манди умер в 1995 году. Вскоре его имя было почти окончательно забыто даже у литературоведов.

“Если бы я протянул руку к дому, то дотронулся до ноги или руки Кати потому, что здесь Катя и море. И даже, если я закрою глаза - всегда море. Если меня не будет здесь, здесь будет море, песок и рука Кати, а захочу и закрою глаза – передо мной улица Дюзолта, дом дяди Хакла, номер на воротах, четыре буквы на белой, эмалированной дощечке – “18’” или может “19”, не вижу точно номера. Никак не могу разобрать номер, как бы мне ни хотелось. Я смотрю сейчас на дом и вижу тетю, хотя тетя уже умерла 2 года тому назад. Вижу, как выходит дядя Хакл, чтобы запереть ворота. Я заглянул в сад, увидел палки со стеклянными шарами, и я вижу витрину магазина с массой мелких, фарфоровых безделушек, которые не продаются. Но тот, кто смотрит сейчас на дом, может разглядеть дом и достать до подоконника, и я открываю глаза и передо мной спокойное море и Катя”.