Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

1000 ЛУЧШИХ РУССКИХ ПИСАТЕЛЕЙ

Составил рейтинг 1000 лучших русских писателей всех времен и народцев.

1. В него входят только прозаики, эссеисты, публицисты, беллетристы, но не входят поэты и драматурги. На Новый 2020 год, возможно, я составлю общий список вместе с драматургами и поэтами. Русских поэтов очень много - 5 миллионов, поэтому я в этот раз решил их не включать, ибо непочатый край работы. Если поэт или драматург писал прозу, то он вошел в этот список.

2. В список вошли не только писатели Российской Империи, СССР и Российской Федерации, но и все русскоязычные писатели Эстонии, Латвии, Украины, США и Папуа-Новой Гвинеи. В общем, все, кто писал по-русски.

3. Обращает внимание на себя тот, факт, что абсолютно все заметные писатели – это древние старцы. Они либо уже давно лежат в могиле, либо ушли на пенсию, либо вот-вот ее получат. Мне казалось, что современный писатель, это такой бодрый молодой горожанин в квадратных очках. Ан, нет. Сорокину уже 64 года, Пелевину – 57 лет, Петрушевской – 81 год, Алексею Иванову – 50 лет, Роману Сенчину – 48 лет, Татьяне Толстой – 68 лет и так далее.


Collapse )

ЗАХАР ПРИЛЕПИН ВХОДИТ В ПЯТЕРКУ ЛУЧШИХ СОВРЕМЕННЫХ ПИСАТЕЛЕЙ РОССИИ



По количеству упоминаний вместе с Петрушевской, Сорокиным, Пелевиным и Улицкой. Это - непреложный факт.

Прилепин - ведущий современный русский писатель. Его имя уже вошло во все учебники. Невероятно разносторонен, искренен, раним. Мне очень не нравится его мировоззрение, но нельзя не признать масштаб этой личности. Хотя он был под шафе, интервью его настоящая бомба. Очень мощное интервью.

Отчего эта бравада? Да, это же желание доказать, что война его была отнюдь не фиктивная, но настоящая, кровавая. Он ничем не лучше, и не хуже Маркиза де Лафайета (и тысяч иных французов) который убивал англичан в войне США за независимость от британской короны. Для Британии Лафайет был пособник сепаратистов, для США герой новоявленного отечества. Таких случаев в истории - миллионы. Русские, шведы, турки, украинцы, эфиопы и вообще все на свете время от время участвовали на территориях чужих государств в войнах на стороне борцов за независимость (мятежников, сепаратистов, как вам будет угодно).

ПОЭЗИЯ В ВИДЕ СТИХОВ!

Обручена рассвету
Печаль ее рулад...
Как я игрушку эту
Не слушать был бы рад...

Пусть завтра будет та же
Она, что и вчера...
Сперва хоть громче, глаже
Идет ее игра.

Но вот, уж не читая
Давно постылых нот,
Гребенка золотая
Звенит, а не поет...

Цепляясь за гвоздочки,
Весь из бессвязных фраз,
Напрасно ищет точки
Томительный рассказ,

О чьем-то недоборе
Косноязычный бред...
Докучный лепет горя
Ненаступивших лет,

Где нет ни слез разлуки,
Ни стылости небес,
Где сердце - счетчик муки,
Машинка для чудес...

И скучно разминая
Пружину полчаса,
Где прячется смешная
И лишняя Краса.

Иннокентий Анненский

Тихо светит Аметист,
Бледных девственниц услада,
Мудрых схимников лампада,
Счастье тех, кто сердцем чист...
Аметист, свети! Свети!
Озаряй мои пути!
И бледнеет, и горит,
Теша ум игрой запретной,
Обольстит двуцвет заветный,
Лживый сон — Александрит...
Ты, двуцвет, играй! Играй!
Все познай — и грех, и рай!
Васильком цветет Сафир,
Сказка фей, глазок павлиний,
Смех лазурный, ясный, синий,
Незабвенный, милый мир...
Ты, Сафир, цвети! Цвети!
Дай мне прежнее найти!
Меркнет, манит Изумруд:
Сладок яд зеленой чаши,
Глубже счастья, жизни краше
Сон, в котором сны замрут...
Изумруд! Мани! Мани!
Вечной ложью обмани!
Светит благостный Алмаз,
Свет Христов во тьме библейской,
Чудо Каны Галилейской,
Некрушимый Адамас...
Светоч вечного веселья,
Он смыкает ожерелье!

Надежда Тэффи

Есть у сирени темное счастье -
Темное счастье в пять лепестков!
В грезах безумья, в снах сладострастья,
Нам открывает тайну богов.

Много, о много, нежных и скучных
В мире печальном вянет цветов,
Двухлепестковых, чётносозвучных...
Счастье сирени - в пять лепестков!

Кто понимает ложь единений,
Горечь слияний, тщетность оков,
Тот разгадает счастье сирени -
Темное счастье в пять лепестков!

Надежда Тэффи

Светилась колдуньина маска,
Постукивал мерно костыль...
Моя новогодняя сказка,
Последняя сказка, не ты ль?

О счастье уста не молили,
Тенями был полон покой,
И чаши открывшихся лилий
Дышали нездешней тоской.

И, взоры померкшие нежа,
С тоской говорили цветы:
"Мы те же, что были, всё те же,
Мы будем, мы вечны... а ты?"



Молчите... Иль грезить не лучше,
Когда чуть дымятся угли?..
Январское солнце не жгуче,
Так пылки его хрустали...

Иннокентий Анненский

НОВЫЕ ИМЕНА НА ЛИТЕРАТУРНОЙ КАРТЕ РОССИИ (ДЛЯ МЕНЯ ТЕМНОГО)

Я сейчас провожу генеральную ревизию вообще всей Русской Литературы, от протопопа Аввакума до Генри Лайдона Одли (да русскоязычные украинцы тоже для меня представляют интерес) и нарыл для себя кучу интересных имен.

Читаю рецензии, прочитал книгу “Современная русская литература” Черняк, листаю лонг-листы Букера, Большой Книги, премии Солженицына и так далее.

Валерия Попова писателя с совсем забыл. Читал я его в далеком детстве, когда мама сразу купила мне 700 книг, где были такие шедевры как “Человек прямоходящий”, “Завод как на ладони” Арно, “Чудеса Земли” Эрнста Бауэра, “Дон Кихот”, “Порт Артур” и вот эта повесть Попова “Похождение двух горемык”.





Боже! Как она мне понравилась тогда! В ней столько огня и света, столько радости, какой уже нигде и не сыскать. Больше всего это напоминает телевизионный Ералаш, а речь там идет о приключения школьников в Ленинграде. А вот сейчас прочитал, что Попов написал вещь. Называется “Плясать до смерти”. В ней Попов якобы рассказывает о смерти свой дочери. Однако, темка! Сразу записал в свой шорт-лист на чтение.

Потом конечно надо Роман Сенчина почитать. Это сейчас величина.

Некто Федор Березин стал дико популярен, когда в своем романе “Война. 2010. Украинский фронт” со непостижимой прозорливостью предсказал события 2014 года.
Березин 4 июня 2014 года назначен заместителем министра обороны самопровозглашенной ДНР Игоря Стрелкова[3][4]. После сложения полномочий Игорем Стрелковым, Фёдор Березин оставался в должности заместителя военного коменданта г. Донецка и ответственным за создание военной промышленности ДНР до марта 2015 года. С марта 2015 — заместитель командира таковой части армии ДНР[5].

11 ноября 2018 года был избран депутатом Народного совета ДНР по списку ОД "Донецкая Республика".
Потом некий Борис Екимов – жутко популярный новейший деревенщик России, реалист, писатель от сохи и Ильдар Абузяров тоже мне интересны.

Я, когда анализировал, что мне нравится то понял, что помимо приземлённого реализма мне нравится еще и оптимизм. Какие романы у меня не первых местах?
Да даже названия сами говорит о себя. “Бухта радости”, “Счастье возможно”, “Овсянки”, “Ложится мгла на старые ступени” – великая робинзонада в океане Сталинского Мордора. Четыре самых любимых романа.

ТОП-250 СОВРЕМЕННЫХ РУССКИХ ПИСАТЕЛЕЙ

Составил иерархию лучших современных русских писателей. В список не вошли поэты и драматурги. В список попали только сочинители художественной прозы и эссе. Любой, кто опубликовал новый роман или повесть после 1 января 1992 года могли попасть в это список. Посему в списке есть и те, кто преимущественно писал в советское время как Чингиз Айтматов или Юрий Нагибин. Алексиевич тоже и белоруска тоже в список попала. Долго ломал голову включать ее в список или оставить за бортом, но все же включил.

Место каждого писателя определялось по рейтингу цитируемости в интернете. Я не делал никаких выводов. Просто по определенному сочетанию слов смотрел цитируемость литератора в Google.

Если какие-то фамилии я упустил, то подскажите, я пересчитаю по этому же методу и их и составлю 1 сентября ТОП-1000.



1 Валентин Распутин 2310
2 Виктор Астафьев 1360
3 Людмила Петрушевская 699
4 Виктор Пелевин 629
5 Дина Рубина 624
6 Владимир Сорокин 623
7 Александр Солженицын 593
8 Фазиль Искандер 500
9 Алексей Иванов 481



10 Людмила Улицкая 470
11 Андрей Дмитриев 462
12 Захар Прилепин 460
13 Роман Сенчин 446
14 Чингиз Айтматов 440
15 Евгений Гришковец 427
16 Владимир Маканин 425
17 Василий Аксенов 421
18 Юрий Бондарев 404
19 Михаил Веллер 398
20 Александр Цыпкин 382
21 Михаил Шишкин 376
22 Виктория Токарева 369
23 Татьяна Толстая 363
24 Андрей Байтов 359
25 Иосиф Бродский 349
26 Андрей Битов 339



27 Александр Снегирев 319
28 Юрий Нагибин 298
29 Ильдар Абузяров 224
30 Борис Васильев 218
31 Эдуард Лимонов 213
32 Денис Гуцко 204
33 Денис Соболев 203
34 Ольга Славникова 200
35 Дмитрий Быков 186
36 Дмитрий Липскеров 186



37 Александр Иличевский 181
38 Александр Кабаков 175
39 Всеволод Бенигсен 172
40 Даниил Гранин 165
41 Дмитрий Данилов 163
42 Гузель Яхина 161
43 Дмитрий Глуховский 160
44 Александр Проханов 146
45 Саша Соколов 146
46 Андрей Синявский 142
47 Олег Павлов 139
48 Марина Степнова 135
49 Евгений Евтушенко 131
50 Сергей Гандлевский 131



51 Екатерина Вильмонт 130
52 Евгений Водолазкин 129
53 Борис Акунин 127
54 Виктор Ерофеев 123
55 Светлана Алексиевич 116
56 Сергей Лукьяненко 115
57 Юрий Мамлеев 108
58 Гонсалес Гальего 103
59 Юрий Буйда 102
60 Павел Пепперштейн 100
61 Александр Терехов 99
62 Андрей Слаповский 96
63 Валерий Попов 93
64 Михаил Елизаров 90
65 Нина Горланова 90
66 Владислав Крапивин 87
67 Андрей Аствацатуров
86
68 Владимир Войнович 79
69 Сергей Шаргунов 79
70 Дарья Донцова 77
71 Сергей Сакин 74
72 Марина Палей 73
73 Фридрих Горенштейн 73



74 Виктор Соснора 70
75 Владимир Шаров 67
76 Андрей Геласимов 65
77 Денис Осокин 56
78 Фигль-Мигль 56
79 Валерия Нарбикова 55
80 Алан Черчесов 54
81 Мария Галина 54
82 Андрей Сергеев 53
83 Алексей Варламов 52
84 Игорь Сахновский 47
85 Александр Мелихов 45
86 Олег Ермаков 45
87 Елена Долгопят 45
88 Борис Евсеев 41
89 Лена Элтанг 38
90 Сергей Болмат 37



91 Афанасий Мамедов 36
92 Александр Житинский 35
93 Анатолий Приставкин 34
94 Георгий Владимов 32
95 Эдуард Кочергин 32
96 Ксения Букша 30
97 Олег Зайончковский 30
98 Анна Старобинец 29
99 Елена Катишонок 29
100 Марта Кетро 27



101 Олег Зоберн 27
102 Анна Матвеева 26
103 Леонид Юзефович 23
104 Алексей Сальников 22
105 Маргаринта Хемлин 22
106 Александр Григоренко 17
107 Марк Харитонов 10
108 Анатолий Азольский 9
109 Мариам Петросян 9
110 Сергей Минаев 9
111 Андрей Тургенев 8
112 Архимандрит Тихон 8
113 Михаил Бутов 8
114 Сергей Алексеев 8
115 Софья Купряшина 8
116 Сухбат Афлатуни
8




117 Ольга Лукас 8
118 Николай Никулин 8
119 Дмитрий Добродеев 7
120 Елена Чижова 7
121 Павел Крусанов 7
122 Михаил Чулаки 7
123 Макс Фрай 7
124 Егор Псевдо-Молданов 7
125 Александра Васильева 6
126 Борис Гребенщиков 6
127 Дмитрий Пригов 6
128 Татьяна Москвина 6
129 Данила Давыдов 6
130 Эдуард Успенский 6
131 Алиса Ганиева 5
132 Анатолий Курчаткин 5
133 Борис Хазанов 5
134 Галина Щекина 5
135 Евгений Федоров 5
136 Николай Кононов 5



137 Петр Алешковский 5
138 Сергей Козлов 5
139 Мария Арбатова 5
140 Мария Семенова 5
141 Евгений Бабушкин 5
142 Алекс Тарн 4
143 Александр Волков 4
144 Александр Чудаков 4
145 Анатолий Найман 4
146 Вадим Месяц 4
147 Василий Маханенко 4
148 Виктор Ремизов 4
149 Владимир Данихнов 4
150 Владимир Тучков 4
151 Герман Садулаев 4
152 Евгений Чижов 4
153 Илья Кормильцев 4
154 Ирина Полянская 4
155 Леонид Габышев 4
156 Леонид Гиршович 4
157 Леонид Зорин 4



158 Наталья Галкина 4
159 Олег Рой 4
160 Сергей Каледин 4
161 Чингиз Абдуллаев 4
162 Евений Попов 4
163 Вадим Демидов 4
164 Мирослав Немиров 4
165 Александр Архангельский 3
166 Андрей Рубанов 3
167 Валерий Залотуха 3
168 Дмитрий Бортников 3



169 Илья Стогов 3
170 Марат Басыров 3
171 Роман Солнцев 3
172 Семен Липкин 3
173 Сергей Носов 3
174 Шамиль Идиатуллин 3
175 Юрий Малецкий 3
176 Полина Дашкова 3
177 Петр Вайль 3
178 Юрий Вяземский 3
179 Геннадий Старостенко 3
180 Денис Ануров 3
181 Александр Иванченко 2
182 Александра Маринина 2
183 Андрей Васильев 2
184 Борис Минаев 2
185 Василий Авченко 2
186 Владимир Лорченков 2



187 Елена Некрасова 2
188 Елена Скульская 2
189 Илья Бояшов 2
190 Максим Кантор 2
191 Марта Петрова 2
192 Наталья Громова 2
193 Олег Кашин 2
194 Светлана Шенбрунн 2
195 Сергей Самсонов-Горшковозов 2



196 Владимир Богомяков 2
197 Александр Лаврин 2
198 Анастастя Гостева 2
199 Антон Уткин 2
200 Владимир Лидский 2
201 Денис Шабалов 2
202 Елена Иваницкая 2
203 Игорь Долиняк 2
204 Марина Ахмедова 2
205 Михаил Атаманов 2
206 Николай Наседкин 2
207 Ольга Погодина-Кузмина 2
208 Сергей Беляков 2



209 Андрей Ильин 2
210 Елена Чудинова 2
211 Юлия Мельникова 2
212 Владимир Губайловский 2
213 Григорий Каковкин 2
214 Виктор Кондырев 2
215 Глеб Диденко 2
216 Анатолий Рясов 2
217 Александр Гаррос 1
218 Александр Фурман 1
219 Анатолий Вишневский 1



220 Андрей Волос 1
221 Андрей Круз 1
222 Виктория Платова 1
223 Михаил Левитин 1
224 Наум Коржавин 1
225 Павел Басинский 1
226 Платон Беседин 1
227 Сергей Лойко 1
228 Татьяна Устинова 1
229 Константин Лагунов 1
230 Игорь Волгин 1
231 Вера Чайковская 1
232 Владисла Пасечник 1
233 Александр Секацкий 1
234 Андрей Балдин 1
235 Владимир Ермаков 1
236 Георгий Смородинский 1
237 Дмитрий Рус 1
238 Елена Колядина 1
239 Лев Данилкин 1
240 Людмила Сараскина 1
241 Михаил Пророков 1
242 Олег Лукошин 1
243 Рустам Рахматуллин 1
244 Юрий Покровский 1
245 Елена Прудникова 1
246 Владимир Мединский 1
247 Андрей Бабиков 1
248 Кирилл Кожурин 1
249 Олег Негин 1
250 Александр Грищенко 1

Кроме того, составил рейтинг произведений согласно личному вкусу

1 Бухта радости Дмитриев 92
2 Счастье возможно Зайончковский 90
3 Географ глобус пропил Иванов 90
4 Ложится мгла на старые ступени Чудинов 84
5 Голубое сало Сорокин 84
6 Одиссея Жени Васяева Евгений Федоров 84
7 НРЗБ Сергей Гандлевский 80
8 Тюменщики Немиров 79
9 Линии судьбы или сундучок Милошевича Марк Харитонов 75
10 Юпитер Зорин 75
11 Чапаев и Пустота Пелевин 73
12 Время женщин Чижова 72
13 Диалектика переходного периода Пелевин 72
14 Последний Коммунист Золотуха 72
15 Школа для дураков Саша Соколов 70
16 Мужчины Ерофеев 70
17 Золото Бунта Иванов 65
18 Generation P Пелевин 64
19 Омон Ра Пелевин 62
20 Как я съел собаку Гришковец 60
21 День опричника Сорокин 58
22 Прокляты и убиты Астафьев 54
23 Знак зверя Ермаков 53
24 Генерал и его Армия Владимов 52
25 Большой футбол господен Чулаки 44
26 Красно-коричневый Проханов 44
27 Желтая Стрела Пелевин 43
28 Цветочный крест Колядина 42
29 Рассказы Мамлеев 42
30 Кремлевский Диггер Трегубова 39
31 Сволочи Московские Старостенко 38
32 Это я Эдичка Лимонов 38
33 Путь Бро Сорокин 37
34 Гастарбайтер Багиров 33
35 Последний Замок Гудов 25
36 Остров Крым Аксенов 24
37 Неприятный Человек Найман 19
38 Кысь Толстая 17
39 Укрепрайон Рублевка Смоленский-Краснянский 17

ЧТО ПОЧИТАТЬ?

Что-то я давно не брал в руки романа. Что там новенького в русской и мировой литературе? Что посоветуете?

А вкусы у меня такие. Олег Зайончковский, Федор Достоевский, Андрей Дмитриев, Валерий Попов, Лидия Чарская, Михаил Шолохов, Александр Чудаков, реализм.

АНГЛИЧАНКА ГАДИТ. МНЕНИЕ БРИТАНСКОГО ЛИТЕРАТОРА О РУССКИХ ЛЮДЯХ.

Пьесы Сомерсета Моэма идут в провинциальных театрах, его романы читают на уроках английского — он изящен, безопасен, старомоден. Но есть и другой Моэм: молодой агент британской разведки, который был послан в бурлящий Петроград и проворонил революцию и вот, что он там увидел.

In 1917 I went to Russia. I was sent to prevent the Bolshevik Revolution and to keep Russia in the war. The reader will know that my efforts did not meet with success. I went to Petrograd from Vladivostock. One day, on the way through Siberia, the train stopped at some station and the passengers as usual got out, some to fetch water to make tea, some to buy food and others to stretch their legs. A blind soldier was sitting on a bench.

https://gutenberg.ca/ebooks/maughamws-ashenden/maughamws-ashenden-00-h.html


О патриотизме
Русский патриотизм — это нечто уникальное; в нем бездна зазнайства; русские считают, что они не похожи ни на один народ и тем кичатся; они с гордостью разглагольствуют о темноте русских крестьян; похваляются своей загадочностью и непостижимостью; твердят, что одной стороной обращены на Запад, другой — на Восток; гордятся своими недостатками, наподобие хама, который оповещает, что таким уж его сотворил Господь, и самодовольно признают, что они пьяницы и невежи; не знают сами, чего хотят, и кидаются из крайности в крайность.



О похмелье
Если русских угнетает сознание своей греховности, то не потому, что они виновны в бездействии или злодействе (кстати говоря, они, по преимуществу, склонны упрекать себя в первом), а из-за некой физиологической особенности. Почти все, кому довелось побывать на русских вечеринках, не могли не заметить, как уныло русские пьют. А напившись, рыдают. Напиваются часто. Вся нация мучается с похмелья. То-то была бы потеха, если бы водку запретили и русские в одночасье потеряли те свойства характера, которые так занимают умы склонных к сентиментальности западных европейцев.

О покорности
Русскому никогда не придет в голову, что он должен делать что-то, чего не хочет, только потому, что так положено. Почему он веками так покорно переносил гнет (а он явно переносил его покорно, ведь нельзя представить, чтобы целый народ мог долго терпеть тиранию, если она его тяготила), а потому что, невзирая на политический гнет, он лично был свободен. Русский лично куда более свободен, чем англичанин. Для него не существует никаких правил.

О подчинении
В русских глубоко укоренено такое свойство, как мазохизм. Захер-Мазох, славянин по происхождению, первый привлек внимание к этому недугу в сборнике рассказов, ничем прочим не примечательных. Судя по воспоминаниям его жены, он и сам был подвержен тому состоянию, о котором писал. Вкратце речь идет вот о чем: мужчина жаждет, чтобы любимая женщина подвергала его унижениям как телесным, так и духовным. К примеру, Захер-Мазох настоял, чтобы его жена уехала путешествовать с любовником, а сам, переодевшись лакеем, прислуживал им, терзаясь ревностью. В своих произведениях Захер-Мазох неизменно выводит женщин крупных, сильных, энергичных, дерзких и жестоких. Мужчин они всячески унижают. Русская литература изобилует подобными персонажами. Героини Достоевского принадлежат к этому же типу повелительниц; мужчин, их любящих, не привлекают ни нежность, ни кротость, ни мягкость, ни обаяние; напротив, надругательства, которые они претерпевают, доставляют им чудовищное наслаждение.

О писателях
Что поражает каждого, кто приступает к изучению русской литературы, так это ее исключительная скудость. Критики, даже из числа самых больших ее энтузиастов, признают, что их интерес к произведениям, написанным до девятнадцатого века, носит чисто исторический характер, так как русская литература начинается с Пушкина; за ним следуют Гоголь, Лермонтов, Тургенев, Толстой, Достоевский; затем Чехов — вот и все!

О пассивности
В жизни русских большую роль играет самоуничижение, оно им легко дается; они смиряются с унижением, потому что, унижаясь, получают ни с чем не сравнимое чувственное наслаждение… Каждого, кто жил среди русских, поражает, как женщины помыкают мужчинами. Они, похоже, получают чуть ли не плотское наслаждение, унижая мужчин на людях; манера разговаривать у них сварливая и грубая; мужчины терпят от них такое обращение, какое стерпел бы мало кто из англичан; видишь, как лица мужчин наливаются кровью от женских колкостей, но ответить на оскорбления они даже не пытаются — они по-женски пассивны, слезливы...

О проспектах
Невский проспект. Он грязный, унылый, запущенный. Очень широкий и очень прямой. По обеим его сторонам невысокие однообразные дома, краска на них пожухла, в архитектурном отношении они мало интересны. Можно подумать, Невский проспект застраивали кто во что горазд, вид у него — хоть мы и знаем, что строители строго следовали плану, — какой-то незавершенный: он напоминает улицу где-нибудь на западе Америки, наспех построенную в разгар бума и захиревшую, когда бум прошел. Витрины магазинов забиты жалкими изделиями. Нераспроданные товары разорившихся пригородных лавчонок Вены или Берлина — вот что они напоминают.
О пассионарности
Русские вечно твердят, что миру точно так же не дано понять их, как им самих себя. Они слегка кичатся своей загадочностью и постоянно разглагольствуют о ней. Не берусь объяснить вещи, объявленные множеством людей необъяснимыми, однако задаюсь вопросом: а что, если отгадка скорее проста, нежели сложна. Есть нечто примитивное в том, как безраздельно властвует над русскими чувство. У англичан, к примеру, характер — это прочная основа, чувства влияют на нее, но и она в свою очередь оказывает на них воздействие; похоже, что русских любое чувство захватывает всецело, они полностью подчиняются ему.

О Петербурге
Петроград. Вечерами он куда красивее. Здешние каналы удивительно своеобразны, и хотя порой в них можно уловить сходство с венецианскими или амстердамскими, оно лишь подчеркивает их отличие. Неяркие, приглушенные краски. Близкие к пастельным, но такие нежные, какие художникам редко удается передать: туманно-голубые и тускло-розовые тона, как на эскизах Кантен де Латура, зеленые и желтые, как сердцевина розы. Они пробуждают те же чувства, что французская музыка восемнадцатого века с ее пронизанным грустью весельем. От каналов веет тишиной, бесхитростностью и наивностью; этот фон представляет отрадный контраст русским с их необузданным воображением и буйными страстями.

ТАЙНА "КРАСНОЙ ШАПОЧКИ". ФИЛЬМ 1977 ГОДА.



Фильм “Про Красную Шапочку” я увидел 31 декабря 1977 или 1978 года по телевизору в Нижневартовске. Настолько глубокое впечатление он на меня произвел, что я запомнил этот просмотр на всю жизнь. С одной стороны, это была нежная баюкающая сказка о детстве. С другой стороны, я увидел в фильме нечто, что бередит мое сознание до сих пор. Неизъяснимая тоска в глазах волка Басова и сцена расставания уже тогда расстроила меня настолько, что я решил разнести квартиру в хлам.

https://zen.yandex.ru/media/id/5ce28cca6ae53300b438f79c/taina-krasnoi-shapochki-film-1977-goda-5cfa291cbabd4000b092b8da

Дело в том, что родители мои как раз 31 декабря ушли в баню! Единственный раз это было, а я остался один дома с братом. Я бегал вокруг разноцветной елки, сбивал красные шарики, разбрасывал вокруг алый серпантин. Странным образом эмоциональное потрясение от киноискусства нашло тогда выход в бесчинстве и хаосе. Когда же родители вернулись домой, то я поприветствовал их: “C легким паром”. Но вместо “спасибо” получил ремня. Долго плакал. Они не могли понять моей тревожности.



…Много лет спустя, читая исследования литературоведов о “Красной Шапочке”, я открыл для себя целую вселенную из маленьких девочек, мам, бабушек, дровосеков и волков. Сюжет о Красной шапочке уходит своими корнями в седую древность. Одни исследователи считают, сказка про Красную шапочку была известна уже в XIV веке. Другие говорят, что фабула истории с воскрешением девочки кочевала уже в античности. Более того, после Шарля Перо и Братьев Гримм, которые создали 2 самые известные версии сказочки, свет увидели десятки литературных и киноверсий этой таинственной истории (в том числе и знаменитая пародия Иванова “Красная Пашечка”).

Кроме того, социологи и культурологии создали великое множество трактовок и интерпретаций “Красной Шапочки”. Среди самых безумных, что мне довелось прочесть. Это гипотеза “Голубого Волка”, который хочет спасти Шапочку из лап смерти – Бабушки. Гипотеза инцеста, где волк, на самом деле, это дедушка (иначе как бы внучка перепутала животное с человеком). И гипотеза воскрешения из мертвых, где Красная Шапочка – это якобы солнце, которое нужно вручную поднимать каждое утро, то есть распарывать брюхо волку. В общем, на эту тему написаны тысячи статей, защищены дюжины диссертаций. И непроста.
Вдумайтесь.

Сказка “Красная Шапочка” во всех своих проявлениях и в фольклоре, и в кино – крайне запутанная и темная история. Почему мама отправляет маленькую девочку в дремучий лес? Где папа? Где дедушка? Получается какое-то кино “Адамово ребро”, где живут поколения девочек во главе с Чуриковой с приходящими мужиками? Почему Шапка сдает все карты, первому встречному-поперечному? Почему волк не сожрал девочку прямо в ближайшем ракитнике? Почему волк скушал старуху сразу после того, как она открыла дверь, а с Красной Шапочкой играл в маскарад? Отчего Шапочка в волке увидела бабушку, а не представителя семейства собачьих? И, наконец, почему девочка в сказке у Перо ложится в кроватку с бабушкой?



В 1977 году Леонид Нечаев снимает свою версию древней истории - фильм “Про Красную Шапочку”. В этой связи советская картина становится очередным кирпичиком в стене тысячелетней мифологии. Нечаев на волне успеха после фильма “Приключения Буратино” ляпнул с дуру в Госкино, что следующим его фильмом будет “Красная Шапочка”. А сюжета там – всего 1 страница.

Что снимать?

Выкручиваться пришлось сценаристке Инне Веткиной. Долго она мучилась, страдала, даже в школу не пошла, но родила, в конце концов, с Нечаевым залихватскую историю со звездочетом, родней волка, белорусским селом, Графским Ребенком и Трусливым Охотником. Фильм стал сиквелом, то есть продолжением старой истории.

Завязка такова: После того, как дровосеки погубили того еще Волка, который сожрал Поплавскую и Рину Зеленую, Галина Волчек в роли Матери-Волчицы готовит отмщение за своего Умершего Сына. Она отправляет завязатого дельца - своего племянника Басова и своего флегматичного сыночка Трофимова убить Красную Шапочку.

И вот мы видим, как на протяжении трех почти часов два престарелых мужика бегают за прелестной девочкой, утверждая, что они, то “волки”, то “старушки”, то “добрые пасторы”, то “дровосеки”, а Поплавская как дура всему этому верит. Как это возможно? Художественная условность? Хорошо. Непонятно, отчего столь малосильные Басов и Трофимов не могут словить стройную и милую девочку?

…Самой популярной трактовкой литературной “Красной Шапочки” является амурная трактовка. Мол, волк – это коварный искуситель, а бедная девочка – невинное дитя, выходящее в лес жизни, не подозревающая, как жестоко может она поплатиться за свою доверчивость. Особенно это выражено у Шарля Перо, который написал сказку, а потом, чтобы дошло еще и до самых тупых, завершил сказку моральным посланием к неопытным девицам. Мол, не ходите дети в Африку гулять.

Но в фильме 1977 года тема насилия над девочкой мало проглядывается. Красная Шапочка не выглядит жертвой. Наоборот, страдают и мучаются волки - добрый рохля Трофимов и даже деловитый поначалу Басов. К концу фильма Басов совсем расклеился, пообщавшись с дерзкой девицей. Вообще в киноленте центрфорвардом является именно Басов с его философскими и житейскими наблюдениями, тоской по несбыточному и неизрекаемой печалью. Этот одинокий странник и двигает сюжет. С Шапкой же все в порядке, она сияет как цветуший помидор, а вот животина страдает!



Американского психиатр Эрик Берн считал, что коварным соблазнителем выступает в сказке не волк, а Красная Шапочка! Тут мы должны вспомнить версию братьев Гримм, когда Охотник вспорол брюхо волка, то Красная Шапочка по своей инициативе вдруг цитирую по памяти:

“…натаскала поскорее больших камней, которые они и навалили волку в брюхо, и зашили разрез; и когда он проснулся, то хотел было улизнуть; но не вынес тягости камней, пал наземь и издох”.

Это какой же надо быть садисткой, чтобы такое сотворить? Даже фашистские изуверы до такого не додумались – напихать камней в живот, умирающему в конвульсиях волку, а потом еще зашить? Это ли не древняя зашифрованная мудрость веков? Лукавые девочки, Дианы Шурыгины, профурсетки и феминистки разных мастей задолго до движения “Me-too”, плели сеть интриг, дурили доверчивых волков, голословно обвиняя их в насилии, и убегая с охотниками и дровосеками, а якобы волки, то есть насильники-искусители, дохли, не вынося Бремени Бытия? Не потому ли в семье у Шапочки нет мужчин?



Древние версии сказки еще более свирепы. В провансальской версии волк не проглатывает бабушку, но готовит из ее тела еду, а из ее крови вино и угощает ими девочку. Как мы помним, Святое Причастие подразумевает поедание Тела Христова и питие Его Крови? Получается, что волк — это католический пастор, этакий добрый кюре, который готовит девочке не смерть, но Жизнь Вечную?

Но в фильме 1997 года Инна Веткина тоже переодевает в фильме волков в католических пасторов! В этом разрезе история приобретает воистину зловещий поворот…

Итак, смотрите, что получается.
Завтра допишу, а то устал.

ОТЧЕГО ПИШУТСЯ ДНЕВНИКИ

Прочитал пост знатного русского пейсателя Марка Харитонова, первого лауреата Букеровской Премии в России, и нашел много общего с ним.

Помимо ЖеЖе и Фейсбука я тоже веду несколько дневников и еще систему таблиц жизни. С 1997, когда я освоил Excel у меня несколько таблиц в которых я выставляю оценки по всем аспектам своей и чужой жизни. Мне тоже хочется перелопатить свои дневники в стройную систему. Из хаоса ежедневних записей составить записи по месяцам, а потом и по годам, а уж потом и по периодам жизни, коих я насчитываю у себя 6, то есть я сейчас живу шестую эпоху своей жизни. Мне нужно обобщение всех мыслей, переживаний и событий. Скажем, 1997 год - первый год Эпохи номер 4 (у меня это 1997-2005 гг). Надежды, стремления, содержание, достижения и разочарования 1997 года - и все продублировать в таблицах. Доходы, расходы, женщины, друзья, фильмы, путешествия, количество пережитых обид - важнейших пункт и таких таблиц у меня около 20. И не для публикации дневники и таблицы мне нужны, а для самой жизни, не отразив все в словах и цифрах я как бы и не прожил эту жизни. Только зафиксировав содержание жизни - в Ворд-Файлах и Excel-таблицах я получаю ощущение полноты Бытия. А еще же есть хаос тетрадок с 1986 по 1997 год - там и анализ настроения по каждому дню и количество выпитого алкоголя.

Задача на 2019 год. Написать несколько обзорных текстов. Я в 1997, 1998, 1999, 2000, 2001, 2002, 2003, 2004 и 2005 годах, то есть описать Эпоху номер 4.

Марк Харитонов
16 февраля в 10:44
ДНЕВНИК ПИСАТЕЛЯ

Зачем люди ведут дневники? Единого ответа быть не может. Разные люди, разные дневни-ки. Дневники интимные, затеянные иногда с детских лет, для памяти, для самоотчета, от оди-ночества, из потребности выговориться хотя бы на бумаге перед безответным собеседником, ставшие привычкой, едва ли не ритуальной. Дневники деловые, рабочие, записки натурали-стов, естествоиспытателей, путешественников, отчеты о наблюдениях и самонаблюдениях, где личное уже не отделишь от профессионального, с попутными размышлениями, обобщениями, заметками о прочитанных книгах, газетных новостях или о погоде.

Для человека же, чей род занятий — писательство, размышления с пером в руке — поисти-не способ существования. Писательские дневники в этом смысле бывают особенно представительными. Тем более что они чаще других становятся достоянием читающей публики. Речь не о сочинениях, специально предназначенных для публикации и лишь называющихся «Дневник», вроде знаменитого «Дневника писателя» Достоевского. Речь о дневниках настоящих, которые ведутся только для себя и таятся от посторонних глаз, даже от близких — столько в них откровенного и сокровенного; лишь такие дневники бывают действительно адекватны и полноценны. Хотя не простое дело выговорить все до конца даже перед самим собой. И как начнешь вникать: что значит до конца? и зачем? Писателей, кстати, особенно просто подловить на тайной — да чаще и не слишком прикрытой — надежде быть прочитанными; иначе с какой стати они даже в записях для себя привычно продолжают шлифовать форму и стиль, подыскивают слова? Ну разве что по привычке.
Один из самых удивительных документов этого рода — дневники Льва Толстого. Вот уж где совмещено чуть ли не все: самонаблюдение, самоанализ, разбор прочитанных книг, фило-софские, религиозные и иные размышления, рабочие записные книжки, в которых фиксиру-ются, например, народные слова и выражения, а также события, детали пейзажа и прочее, временами с сознательной мыслью о литературном тексте, который мог бы и для других «со-ставить приятное чтение» (запись от 22 октября 1853 года). И особо — «Дневник помещика» 1857 года. Особо — «Записки христианина» 1881 года. Особо — «Тайный дневник» 1908 года. («Начинаю дневник для себя — тайный» — запись 2 июля.) И опять особый «Дневник для одного себя» 1910 года. («Начинаю новый дневник, настоящий дневник для одного себя» — запись 29 июля.) Хотя, казалось бы, и прежние дневники были куда как откровенны, исповедальны, саморазоблачительны. Ибо для Толстого дневник всю жизнь был прежде всего инструментом самовоспитания, самосовершенствования — начиная с так называемого «Франклинова журнала» 1851 года, свода моральных правил, которым намечено было неукоснительно следовать. В желанной степени это никогда не удавалось, записи полны сетований на сей счет, самоосуждений, явно несправедливых.
«Что я такое? — спрашивает себя Толстой 7 июля 1854 года... — Я дурен собой, неловок, нечистоплотен и светски необразован. Я раздражителен, скучен для других, нескромен, нетерпим (intolerant) и стыдлив, как ребенок. Я почти невежда... Я не воздержан, нерешителен, непостоянен, глупо тщеславен и пылок, как все бесхарактерные люди. Я не храбр. Я неаккуратен в жизни и так ленив, что праздность сделалась для меня почти привычкой». И т.д. и т.п. Изо дня в день, из года в год — все те же нелице¬приятные, беспощадные наблюдения над собой, над каждым своим душевным движением. «Несносная забота. Праздность. Стыд» (16.07.1881). «Все так же мучительно борюсь, но плохо борюсь» (2.07.1908). «Мучительно тяжело испытание или расплата за любострастие» (4.07.1908). Выписывать можно наугад, раскрывая едва ли не на любой странице. Даже читать это бывает мучительно, порой неловко; хочется защитить писателя от него самого. Такая ли уж здесь правда? Что такое вообще правда о человеке? Разве нельзя взглянуть на ту же самую жизнь иначе, найти в ней достойное иных оценок — и в этом тоже будет своя правда? Толстой как будто не бывает доволен собой, он как будто всю жизнь себя преодолевал, ничего себе не облегчая, — может, потому он и стал Толстым? Год от году дневниковая исповедальность все больше обретает в его глазах религиозный, воспи¬тательный, даже проповеднический смысл; потому он на склоне лет отказался от мысли уничтожить записи хотя бы времен грешной молодо¬сти и решил предать читательскому суду все — включая интимное и «несущественное» — отнюдь не из литературного тщеславия, наоборот: это и озна¬чало для него отбросить «заботу о славе людской». Беспощадность суда над собой должна была послужить другим в их нравственном самосовершенствовании.
Как ни мало был похож на Толстого Франц Кафка, беспощадностью взгляда на себя он мо-жет сравниться с ним. Хотя при этом его дневниковый самоанализ меньше всего связан с мыслью о какой-либо литературной или воспитательной задаче. Вот уж кто был далек от вся-кого проповедничества — ему бы с самим собой справиться; он и художественные свои про-изведения завещал, как известно, сжечь. Впрочем, человека, чувствующего себя писателем, совсем свободным от литературной мысли — пусть хоть где-то в глубине подсознания, — возможно, и не бывает. Для самого Кафки всяческие дневники и записки недаром были всегда лю¬бимым и важнейшим чтением. В то же время среди его повседневных заметок немало и литературных набросков, зачаточных сюжетов (а также за¬писанных снов, разговоров и пр.), которые потом обрабатывались и переносились в корпус художественных произведений; он просто не отделял собственно дневники от рабочих записных книжек.
Но звучание самих дневников определяет не это.

«Катастрофа. Невозможность спать, невозможность бодрствовать, невозможность перено-сить жизнь». «Опять беспокойство. Отчего оно возникает? От некоторых мыслей, которые потом быстро забываются, но беспокойство остается, и его помнишь». «Все было просто. Когда я еще был доволен, я хотел быть недовольным и загонял себя в недовольство всеми способами, какие давали мне время и традиции, потом хотел снова вернуться. То есть я был всегда недоволен, даже своим довольством...» Все это записи лишь нескольких дней января 1922 года. Мотивы, знакомые по творчеству Кафки, — но неужели в самом деле именно они и только они определяли его собственную повседневную жизнь?
И тут пора оговорить одно существенное обстоятельство. Не раз уже было справедливо за-мечено, что дневники — при видимой адекватности — во многих случаях дают как раз иска-женное представление о личности пишущего. Потому что в них заносится зачастую прежде всего то, что угне¬тает или смущает человека в данный момент. Смутные тревоги, сформули-рованные и проясненные словом, начинают казаться не столь серьез¬ными, не столь гнетущи-ми; слово помогает овладеть своим состоянием. Психическая самотерапия — одна из важных служб дневника. «Успокоение — это, пожалуй, основная причина, из-за которой я веду днев-ник, — свидетельствует Элиас Канетти. — Трудно поверить, как успокаивает и обуздывает человека написанная фраза».

«Дневники чаще всего напоминают прерывистую кривую барометра, который регистрирует лишь моменты самого низкого давления, а высокое не отмечает», — пишет Макс Брод по поводу дневников Кафки. Боль¬шинство записей делалось писателем именно в минуты отчаяния и тоски, усугубленной болезнью, когда все виделось в черном свете. Но Брод сви¬детельствует, что он знал и другого Кафку — веселого, остроумного, способного шутить и радоваться жизни; таким он отчасти предстает в некоторых путевых дневниках — обычных туристических заметках, с описанием памятников и пейзажных красот. Однако в минуты душевной уравновешенности он чаще всего за дневник не брался — в этом не было нужды.

Кто вел дневник ежедневно, с поистине бюргерской основательностью — так это Томас Манн. Едва ли не по пальцам можно перечислить пропуски, связанные чаще всего с поездка-ми: в дорогу он с собой свои тетрадки не всегда брал, но все равно потом задним числом вос-полнял пробелы. Иные записи занимают по несколько страниц; их обстоятельность, даже скрупулезность способна озадачить. Здесь все: существенные события и бытовые мелочи, размышления, политические новости — и сведения о погоде, самочувствии, даже принятых лекарствах и их действии; заметки о ходе работы, о деловых и дружеских встречах, письмах, разговорах, газетных статьях — и дела семейные; впечатления о прочитанных книгах, о музы-ке, фильмах, спектаклях — и упоминания о покупке сигар, обеденном меню или сделанном педикюре. Порой Томас Манн сам говорил себе, что такая подробность лишена смысла, он не раз собирался переменить характер дневников и записывать только «существенное». Ничего из этого не получилось; очевидно, подобная обстоятельность удовлетворяла какую-то насущ-ную психологическую потребность.
Это была, по словам самого Томаса Манна, потребность «запечатлевать уходящий день в его чувственных, а отчасти и духовных проявлениях, запечатлевать его содержание, не столь-ко ради того, чтобы потом вспоминать это и перечитывать, сколько ради отчета, обобщения, осознания и обязывающего контроля» (11 февраля 1934 года). Записи, делавшиеся обычно к концу дня, обретали характер некой медитации, вечерней «молитвы», по выражению самого писателя, помогали собраться, сосредоточиться.

И опять же — держал ли он при этом в уме специфично писательскую мысль когда-нибудь отдать эти записи — то есть самого себя! — на суд читателя? Отнюдь не всегда на этих стра-ницах он представал в наилучшем виде. Известно, как нервничал Томас Манн, когда в 1933 году все его ранние дневники оказались в руках гитлеровцев, какое необычайное облегчение испытал он, когда удалось их выручить. Надо полагать, слишком многое в этих записях можно было при желании использовать против него, к тому времени уже эмигранта, противника режима. Все эти ранние дневники (за исключением четырех тетрадей 1918—1921 годов, понадобившихся, видимо, для работы над романом «Доктор Фаустус»), Томас Манн в мае 1945 года собственноручно сжег во дворе своего калифорнийского дома. Но дневники 1933—1955 годов завещал сохранить с разрешением опубликовать спустя 20 лет после его смерти.

Такое решение далось ему, видно, не сразу. «Зачем я пишу все это? — размышляет Томас Манн 25 августа 1950 года. — Чтобы перед смертью свое¬временно все это уничтожить? Или я хочу, чтобы мир меня знал?» Предназначив свои дневники для опубликования без каких-либо поправок и изъятий, он сам ответил на этот вопрос. Еще не завершившаяся до сих пор публи-кация каждого очередного тома становится заметным литературным и общественным событи-ем.

Есть дневники, которые даже в литературном смысле оказываются самым значительным из всего, созданного писателем. Элиас Канетти считал, что таковы дневники Чезаре Павезе «Ре-месло жизни», опубликованные посмертно. «То непреходящее, что он создал, содержится именно здесь, а не в его художественных произведениях». Мне кажется, нечто подобное мож-но сказать и о дневниках Михаила Пришвина. Лесной старичок с двустволкой и ягдташем, деревенский отшельник, певец природы, знакомый нам еще по школьным хрестоматиям для начальных классов, он казался куда как отстраненным от потрясений века, от общественных и политических страстей: не совсем от мира сего. Лишь начавшие теперь публиковаться днев-ники Пришвина многое объясняют в этом отшельничестве и видимой отстраненности. В из-вестной степени это был способ самосохранения, больше того — выживания. Потому что на самом деле Пришвин заинтересованно всматривался в свое время, пытался запечатлеть и ос-мыслить совершавшееся вокруг. Конечно, не было и речи о возможности что-либо подобное напечатать. Даже потайное ведение подобных записей было небезопасно по тем временам, когда никто не мог считать себя застрахованным от внезапного ареста и обыска, и надо полагать, в чем-то писатель себя и здесь на всякий случай сдерживал, не всему позволял излиться на бумагу. Однако и то, что оказалось записано, дает нам совершенно новое представление о Пришвине — вдумчивом и отнюдь не бесстрастном свидетеле небывалой, трагической эпохи. «Я главные силы свои писателя тратил на писание дневника», — заметил он сам однажды.
Да, ведение дневников в советское время — особь статья; тут трудно было отделаться от мысли, что в любой момент твои сокровенные записи могут попасть в руки читателя непред-виденного и нежеланного, превратиться в вещественное доказательство, свидетельские пока-зания против любого, кто был на этих страницах неосторожно помянут. Какой тут разговор об интимности, о глубине откровенности!
2
Для меня было неожиданностью прочесть у Элиаса Канетти, что он в своих дневниках пользовался «видоизмененной стенографией, которую невозможно расшифровать, не посвя-щая этой работе неделю за неделей. Так я могу записывать все, что хочу, не вредя и не причи-няя боли ни одному человеку, и, став наконец старым и умным, решить, уничтожу ли я днев-ник окончательно или спрячу в надежном месте, где его можно будет найти только случайно, в безопасном будущем».

У меня ведь то же самое! Более тридцати лет назад, отправившись надолго в больницу, я взял с собой самоучитель стенографии по особой системе одного ростовского преподавателя, чтоб на досуге попрактиковаться, — и с тех пор большинство повседневных записей делаю этими едва ли кому понятными закорючками. Кроме причин, упомянутых Канетти, кроме до-полнительной, специфично советской опаски, они давали еще преиму¬щество, для которого были, собственно, предназначены: скоропись. И при этом в значительной мере такой шифр избавлял от неизбежной все-таки оглядки, от лукавой задней мысли: а вдруг как это однажды вздумают напечатать — хорошо ли я буду выглядеть? Даже если вообразить, что у кого-то возникнет такое публикаторское желание — пусть попробуют разобрать.

Долгое время я делал записи на отдельных листках, подобно моему Милашевичу , иногда ставя даты, иногда опуская, не разделяя собственно дневник, записную книжку или рабочие заметки. Так было удобно при надобности изымать листки, понадобившиеся для других целей, то есть прежде всего для работы. Ведь тут было то же, что у многих писателей: всевозможные наблюдения, зарисовки, детали, мелькнувшие мысли, литературные и прочие впечатления, словечки, разговоры, сны, анекдоты, а то и наброски сюжетов. Со временем я стал их разделять: для дневников как таковых завел специальные тетради, для разнообразных заметок — коробки вроде картотечных; там постепенно обозначались разделы. Из этих записей отчасти возникла уже целая книга «Способ существования», что-то оказалось использовано в прозе, в статьях. Однажды мне показалось целесообразным вести специальные дневники очередной начатой работы: они помогали не упускать из виду первоначальный замысел и прослеживать, как он видоизменялся, — интересно и полезно бывало к ним иногда возвращаться, перечитывать.
Интересно — порой сверх ожиданий — оказывалось перечитывать и сам дневник. Случа-лось ведь и к нему возвращаться для рабочих целей: когда я начинал, например, писать вос-поминания об умерших друзьях. Я листал в поисках нужного испещренные густыми значками страницы — и, признаюсь, увлекался, зачитывался. Я, оказывается, столько забыл, в том числе самого себя давнишнего. Память — в слишком большой мере инструмент самосохранения, чтобы быть вполне достоверной, — собственные записи выдают тебя с головой тебе же самому. Я уже писал об этом по другому поводу: со временем забываешь, например, насколько ты когда-то был глуп, хотя никогда себе таковым не казался. То, что представлялось в свое время откровением, личной находкой, оказывалось теперь общим местом, давно всему миру известным. Но при всем том: тебе случалось встречаться в самом деле с замечательными людьми, иногда записывать их слова. Ты был свидетелем событий, которые уже вошли в историю. Да что бы ты ни видел, ни пережил — ты видел это не так, как любой другой, и осмысливал по-своему.
Разве мне самому не интересны дневники чужих, не обязательно даже знаменитых людей? Работая над историческими повествованиями, я разыскивал любые свидетельства об ушедшем времени и предпочитал как раз самые простые, житейские — они бывают особенно ценными. А как я люблю и сейчас раскрыть, например, дневник Томаса Манна на странице, обозначенной как раз сегодняшним днем, и сопоставлять со своим, и задумываться о разном... А иногда раскрываешь и собственный дневник на дате, совпадающей с сегодняшней, — что изменилось за эти годы в тебе, в жизни, что осталось неизменным?
И вот я сижу в раздумье над уже необозримой грудой густо исписанных листков и тетра-дей: что мне с ними все-таки делать? Или не делать ничего? Все-таки жалко, если это совсем исчезнет, как жалко бывает всякой бесследно ушедшей жизни. Просто расшифровать и пере-печатать записи более чем за тридцать лет? Даже представить не могу, сколько это потребует времени — тоже, наверное, надо считать на годы. Отобрать для расшифровки поначалу то, что может показаться интересным кому-то другому, гипотетическому читателю? Но вот тут как раз в самом деле сразу возникает известное сомнение: купюры и редактирование откровенных записей всегда чреваты самоцензурой, приукрашиванием, стилизацией; захочется небось пощадить себя, подретушировать слабости, предстать лучше и умней, чем ты был на самом деле...
Ну, во-первых, я ни перед кем не обязывался заниматься стриптизом. По многим причинам (о которых я рассуждал в другом месте) он не менее сомнителен, чем любая стилизация, и да-ет о человеке тоже отнюдь не адекватное представление. Во-вторых, признание в своих слабостях, в былой глупости (которую ты теперь вроде бы превзошел), по моим наблюдениям, не только не роняет пишущего, наоборот, делает его как-то ближе и симпатичнее любому читателю. По себе замечал: всегда ободряет и помогает собственному самоутверждению, когда узнаешь о чьих-то неудачах, сомнениях, об эпизодах постыдных; особенно утешительно и приятно бывает читать сетования и самообвинения знаменитостей, которые казались такими удачливыми, неуязвимыми. А уж прямо назвавший себя неудачником едва ли не обречен на умиленное сочувствие. Он как бы становится сразу ближе, понятней; более того — на него можно глядеть чуть свысока; мы все же так себя не называем. Мы ведь поневоле сравниваем с пишущим себя — и как важно удостовериться, что не нам одним бывает плохо, не мы одни испытывали постыдные минуты, у других бывало и похуже — вот как казнится, сердечный...

Может, этим и бывает особенно ценно чтение чужих дневников: оно помогает переносить собственные невзгоды и несовершенства. Если уж даже Лев Толстой... Или вот перечитыва-ешь сейчас свои повторяющиеся из года в год сетования на невозможность напечататься, на безнадежность своего литературного положения, вплоть до мыслей, что ты можешь так и не дожить до публикации — сколько вокруг не доживало. Если это прочтет теперь кто-нибудь другой, который мучается тем же, — может, это его дружески приободрит и поддержит: ниче-го, мол, видишь, не у тебя одного так бывало, и ведь обошлось как-то. Элиас Канетти расска-зывает, как чтение дневников покончившего с собой Чезаре Павезе спасло его самого от самоубийства: он узнал там свое. «Вчера ночью, почувствовав себя униженным, как никогда, и мечтая о смерти, я ухватился за его дневники...»

Это дорогого стоит...

Или вот, скажем: с какой стати выдавать другим свои болезни? Такое всегда лучше остав-лять при себе. Но как меня приободрило однажды, когда я прочел в чьих-то воспоминаниях, что у Александра Керенского была всего одна почка, а он дожил, помнится, до 89 лет, и при этом, по свидетельствам, не отказывался даже выпить. Я-то после пережитой в молодости операции не рассчитывал на долгую жизнь, тем более что не особенно берегся, по части вы-пивки в том числе. Может, и это мое признание будет для кого-то поддержкой?..
Не знаю, как на самом деле все у меня пойдет и что из этого сложится. Попробую поти-хоньку, между прочими делами, воспроизводить свои давние записи — может, для начала не очень плотным пунктиром, но при надобности возвращаясь, дополняя дневники записями, выделенными когда-то на листочки. А иногда, может, наоборот, собирая записи вокруг темы или какого-либо человека. У меня, например, давно когда-то возник замысел сочинения о дорожных попутчиках — я даже написал на эту тему повесть, уничтоженную потом в числе многих прочих. Но, может, тут и сочинять не обязательно, просто собрать под одним заголовком записи разных лет о дорожных встречах и разговорах — интересно ведь бывало.

В конце концов, не может быть неинтересной любая жизнь, даже в самых повседневных своих проявлениях. Все зависит от способности вглядеться в нее, запечатлеть, осмыслить, найти слова.

Предисловие к книге "Стенография нового времени"