Записки институтки
В 2014 году я стал снова почитывать художественную литературу, но ничего меня не тронуло по-настоящему. Почти.
Прочел несколько романов – “Снег” лауреата Нобелевский Орхана Паука, “Стрекозу, увеличенную до размеров собаки” Славниковой (страниц 80), “Cундучок Милошевича” Харитонова (страниц 70) – объект всеобщего призрения (кстати, его-то надо и дочитать-то), “Знак зверя» Ермакова целиком, скандальный “Цветочный крест "Колядиной”. Даже “Как закалялась стать” Островского - умудрился. И еще с пяток романов
Тут прочел “Записки Институтки” Лидии Чарской и влюбился в роман. Это – позор! Любить Чарскую хуже, чем Надежду Кадышеву!
Где-то в 1990 я открыл для себя в литературе новый континент. На целые десятилетия попал в плен Маркеса, Умберто Эко, Пелевина, Сорокина, Мерля, Павича, Пелевина, Бориса Виана, Саши Соколова и иже с ними.
…Прошли века.
Ныне от Павича и Маркеса веет космическим холодом. Ну, не могу я читать уже про ручеек крови в Макондо длинною в вечность. Не бередит.
А было время.
Нет, нет, не намерен я биться с постмодернизмом или магическим реализмом. Упаси Боже. Однако, меня не покидает ощущение, что, несмотря на всю яркость и мощь оного, постмодерн стал для меня галактикой, которая тает с каждым годом где-то в дали. Я ее миновал на космолете жизни и лечу дальше. С другой стороны, мне нравятся современные, почти автобиографические, приземленные вещи такие как Олег Зайончковский (“Счастье возможно).
Дом стоит на земле, собака лает. Это – как-то и тревожит, а, корова планирует между облаками - нет
“Классика”, - скажите, вы: “Читай, Толстоевского, Чехова, Лескова. Читай поэзию”. Есть Цветаева, есть Ахматова”, но – первые мужики. Вторые – дамы и поэтессы. Иная оптика,
Читаю, и тихо радуюсь.
А тут такая женская проза…
В 1901 году Чарская взлетела на вершины Олимпа. Целых лет 17 она даже у литературных критиков стояла сочинительница выше Куприна и Андреева. В библиотеках ее повести расхватывали наравне с произведениями, Тургенева, Пушкина и Толстого. Даже в дремучих 30-х годах пионеры и взрослые большевики вместе с томиком “Капитала” брали под мышку и томик Чарской, несмотря на общественное порицание.
“Ну и что? Маринина и Дашковой тоже ноне на обе лопатки кладут всю литературу, начиная от “Повести ременных лет, заканчивая “Кундерой”.“Бульварщина” – скажете, - Вы.
Может и"бульварщина", но бульварщина необыкновенная. Я не читал других произведений Чарской, поэтому сужу только о “Записках институтки”. Тут нет яхт, нет имбецила-протагониста, нет ФСБ, мофиозо, каратистки с 4 дипломами, нет – коварных заговоров и чудесных избавлений, нет 4-ой беременности и вечной рюмки на столе. Нет пафоса.
Самое главное – нет и тени хэппи-энда.
Иногда раздается хруст французской булки, но тайком в будуаре. Хрустят голодные институтки.
Поражает неведомое по нынешним представлениям равнодушие к смерти детей у добрейших персонажей. Цитирую:
“А через полчаса, смотришь, на лазаретном ночном столике, подле кружки с чаем, лежит аппетитно подрумяненная в горячей золе булочка. Придется серьезно заболеть институтке, Маменька ночи напролет просиживает у постели больной, дни не отходит от нее, а случится несчастье, смерть, она и глаза закроет, и обмоет, и псалтырь почитает над усопшей».
Обращаю внимание, что в институте учились исключительно благородные девицы: княжны и графини, минимум, дворянки. У большинства были очень состоятельные родители, которые жили поблизости в Санкт-Петербурге.
Или вот пассаж:
“Совсем ты изменилась, девочка, - говорила Маman. - Привезли тебя
румяным украинским яблочком, а увезут хилой и бледной. Знаю, знаю, как тяжело терять близких, и понимаю, как тебе грустно без Нины. Ты ведь ее так любила! Но, милая моя, на все воля Божья: Нину отозвал к себе Господь, а воля Его святая, и мы не должны роптать... Впрочем, - прибавила Maman, - Нина все равно долго бы жить не могла; она была такая хилая, болезненная, и та роковая болезнь, которая свела так рано ее мать в могилу, должна была непременно отразиться и на Нине... И потому, - заключила княгиня, - не горюй о ней...
Тут дело вот в чем, как мне кажется” Детская смертность в те годы даже среди княжеских детей была делом обыденным. Посему хоть и тяжко было, но не до стенаний. Когда у все по 4-8 детей.
Это сейчас, когда в семьях по 1,73 ребенка, (а смертность среди детей от 3 до 14 лет в 21 веке – самая низкая среди всех возрастных категорий). Дети, пережившие младенчество – самые живые из живых. Поэтому даже попе прыщик вводит иную мамашу в истерику.
После 1917 года для Чарской наступают суровые годы. Ленин и Крупская, Троцкий и Корней Чуковский чморят Чарскую хуже, чем мировую буржуазию. Книги ее сжигали даже в перестройку. Это - необъяснимо.
http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A7%D0%B0%D1%80%D1%81%D0%BA%D0%B0%D1%8F,_%D0%9B%D0%B8%D0%B4%D0%B8%D1%8F_%D0%90%D0%BB%D0%B5%D0%BA%D1%81%D0%B5%D0%B5%D0%B2%D0%BD%D0%B0
Но все равно в 20-е и 30-ые года даже пионеры, обожавшие Сталина, Павлика Морозова и Осавиахим, обожали и одновременно и Чарскую. Если их ловили – то устраивали показательный суд ирасстреливали. Непонятно, ведь записки “Записки институтки” – довольно близка “Неточке Незнановой” Федора Достоевского, который имелся в полном собрании сочинений и в виде отдельной книжки. Правда уже после Сталина.
И вот я выливаю на себя ушат помоев. (Чего еще дать от человека который любит: Modern Talking, Ольгу Воронец и Игоря Северянина)?
И вот почему. Чем же так прекрасна повесть Лидии Чарской “Записки институтки?”
1) Действительность. Реальность, которая описана в романе уже сама по себе достойна интереса, год жизни первоклассницы (“семиклассницы” в той табели о рангах) в закрытом заведении. Чарская окончила “Павловский институт благородных девиц” Она - знакома с тамошними нравами не понаслышке. (Ее альтер-эго Люда Лисовская главная героиня романа).
2) Повесть обжигает. В этом ее отличие от романов Пелевина или Сорокина. С Сорокиным ты сидишь по ТУ сторону экрана. Пелевин в 11,5 раз умнее Чарской, но он равнодушнее. Как анатом он шустро препарирует труп. Понимает анамнез, историю болезни, Чарская же живет среди живых людей.
3) Риторически роман выстроен безукоризненно. Завязка, кульминация, развязка, катарсис.
4) Не знаю, может, язык повести Чарской – ужасен на чей-то вкус. Корней Чуковский шибко его ругал. Ну, право. Я, право, в растерянности. На мой взгляд – текст прекрасен и чист как снежинка. Правда, это - язык конца XIX века. Так писал и даже Лесков, и Некрасов, и Толстой, и вообще ВСЕ. Русский язык того времен. Да, там встречаются в гомеопатических дозах такие слова как “смоква”, “бланманже” “святки”. Все остальное - нейтральная лексика. Так в чем же провинилась здесь Чарская? В 1985 году “кушали смокву” а не “манную кашу”, которая, насколько стала популярной лишь 1918 года и не "чикенн-маг-нагетс".
5) Единственное, что меня покоробило (наверное, в числу своей моей испорченности) – это эпизод с приездом государя и государыни к отроковицам в институт. Чем-то напоминает приезд Ленина, Сталина в букваре или речь Путина в телевизоре. Слишком много восхищений. Впрочем, быть может, Чарская и не лукавила, а наоборот, даже затушевала. Не знаю, именно так и как принимали царя в заведениях или Ленина на заводах. С восторгом. Быть может, ежели Путин приедет в обычный офис, к своим ненавистникам, все будут пускать радужные пузыри?
Несмотря на громкую славу до 1917 года и астрономические гонорары. Чарская умерла в нищете. Ибо большевики забрали у нее все денежки. Правда, в ГУЛАГ - не посадили. Наоборот, Чуковский, кажется, выхлопотал для нее пенсию. Печататься, впрочем, Чаркой не разрешали. Старые произведения гнобили хуже, чем новые листовки Гитлера. Она была актрисою, но второсортной, а основные доходы приносило ей сочинительство. Сочинять же после 1917 года – запретили, а книги уничтожали. Для Днепрогэса она уже была стара. Как жить?
Не буду защищать ВСЮ Чарску (не читал иного у нее), однако “Записки институтки” – это то, чего я сейчас ищу в литературе. Боли, искренности и странности. Пусть даже это будут “Записки колхозницы”.
А история титанической борьбы ВКПб с Чарской - тема для 7-ми кандидатских диссертаций. Ибо столь непреклонное гнобление ее творчества – загадочно.
Прочел несколько романов – “Снег” лауреата Нобелевский Орхана Паука, “Стрекозу, увеличенную до размеров собаки” Славниковой (страниц 80), “Cундучок Милошевича” Харитонова (страниц 70) – объект всеобщего призрения (кстати, его-то надо и дочитать-то), “Знак зверя» Ермакова целиком, скандальный “Цветочный крест "Колядиной”. Даже “Как закалялась стать” Островского - умудрился. И еще с пяток романов
Тут прочел “Записки Институтки” Лидии Чарской и влюбился в роман. Это – позор! Любить Чарскую хуже, чем Надежду Кадышеву!
Где-то в 1990 я открыл для себя в литературе новый континент. На целые десятилетия попал в плен Маркеса, Умберто Эко, Пелевина, Сорокина, Мерля, Павича, Пелевина, Бориса Виана, Саши Соколова и иже с ними.
…Прошли века.
Ныне от Павича и Маркеса веет космическим холодом. Ну, не могу я читать уже про ручеек крови в Макондо длинною в вечность. Не бередит.
А было время.
Нет, нет, не намерен я биться с постмодернизмом или магическим реализмом. Упаси Боже. Однако, меня не покидает ощущение, что, несмотря на всю яркость и мощь оного, постмодерн стал для меня галактикой, которая тает с каждым годом где-то в дали. Я ее миновал на космолете жизни и лечу дальше. С другой стороны, мне нравятся современные, почти автобиографические, приземленные вещи такие как Олег Зайончковский (“Счастье возможно).
Дом стоит на земле, собака лает. Это – как-то и тревожит, а, корова планирует между облаками - нет
“Классика”, - скажите, вы: “Читай, Толстоевского, Чехова, Лескова. Читай поэзию”. Есть Цветаева, есть Ахматова”, но – первые мужики. Вторые – дамы и поэтессы. Иная оптика,
Читаю, и тихо радуюсь.
А тут такая женская проза…
В 1901 году Чарская взлетела на вершины Олимпа. Целых лет 17 она даже у литературных критиков стояла сочинительница выше Куприна и Андреева. В библиотеках ее повести расхватывали наравне с произведениями, Тургенева, Пушкина и Толстого. Даже в дремучих 30-х годах пионеры и взрослые большевики вместе с томиком “Капитала” брали под мышку и томик Чарской, несмотря на общественное порицание.
“Ну и что? Маринина и Дашковой тоже ноне на обе лопатки кладут всю литературу, начиная от “Повести ременных лет, заканчивая “Кундерой”.“Бульварщина” – скажете, - Вы.
Может и"бульварщина", но бульварщина необыкновенная. Я не читал других произведений Чарской, поэтому сужу только о “Записках институтки”. Тут нет яхт, нет имбецила-протагониста, нет ФСБ, мофиозо, каратистки с 4 дипломами, нет – коварных заговоров и чудесных избавлений, нет 4-ой беременности и вечной рюмки на столе. Нет пафоса.
Самое главное – нет и тени хэппи-энда.
Иногда раздается хруст французской булки, но тайком в будуаре. Хрустят голодные институтки.
Поражает неведомое по нынешним представлениям равнодушие к смерти детей у добрейших персонажей. Цитирую:
“А через полчаса, смотришь, на лазаретном ночном столике, подле кружки с чаем, лежит аппетитно подрумяненная в горячей золе булочка. Придется серьезно заболеть институтке, Маменька ночи напролет просиживает у постели больной, дни не отходит от нее, а случится несчастье, смерть, она и глаза закроет, и обмоет, и псалтырь почитает над усопшей».
Обращаю внимание, что в институте учились исключительно благородные девицы: княжны и графини, минимум, дворянки. У большинства были очень состоятельные родители, которые жили поблизости в Санкт-Петербурге.
Или вот пассаж:
“Совсем ты изменилась, девочка, - говорила Маman. - Привезли тебя
румяным украинским яблочком, а увезут хилой и бледной. Знаю, знаю, как тяжело терять близких, и понимаю, как тебе грустно без Нины. Ты ведь ее так любила! Но, милая моя, на все воля Божья: Нину отозвал к себе Господь, а воля Его святая, и мы не должны роптать... Впрочем, - прибавила Maman, - Нина все равно долго бы жить не могла; она была такая хилая, болезненная, и та роковая болезнь, которая свела так рано ее мать в могилу, должна была непременно отразиться и на Нине... И потому, - заключила княгиня, - не горюй о ней...
Тут дело вот в чем, как мне кажется” Детская смертность в те годы даже среди княжеских детей была делом обыденным. Посему хоть и тяжко было, но не до стенаний. Когда у все по 4-8 детей.
Это сейчас, когда в семьях по 1,73 ребенка, (а смертность среди детей от 3 до 14 лет в 21 веке – самая низкая среди всех возрастных категорий). Дети, пережившие младенчество – самые живые из живых. Поэтому даже попе прыщик вводит иную мамашу в истерику.
После 1917 года для Чарской наступают суровые годы. Ленин и Крупская, Троцкий и Корней Чуковский чморят Чарскую хуже, чем мировую буржуазию. Книги ее сжигали даже в перестройку. Это - необъяснимо.
http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A7%D0%B0%D1%80%D1%81%D0%BA%D0%B0%D1%8F,_%D0%9B%D0%B8%D0%B4%D0%B8%D1%8F_%D0%90%D0%BB%D0%B5%D0%BA%D1%81%D0%B5%D0%B5%D0%B2%D0%BD%D0%B0
Но все равно в 20-е и 30-ые года даже пионеры, обожавшие Сталина, Павлика Морозова и Осавиахим, обожали и одновременно и Чарскую. Если их ловили – то устраивали показательный суд и
И вот я выливаю на себя ушат помоев. (Чего еще дать от человека который любит: Modern Talking, Ольгу Воронец и Игоря Северянина)?
И вот почему. Чем же так прекрасна повесть Лидии Чарской “Записки институтки?”
1) Действительность. Реальность, которая описана в романе уже сама по себе достойна интереса, год жизни первоклассницы (“семиклассницы” в той табели о рангах) в закрытом заведении. Чарская окончила “Павловский институт благородных девиц” Она - знакома с тамошними нравами не понаслышке. (Ее альтер-эго Люда Лисовская главная героиня романа).
2) Повесть обжигает. В этом ее отличие от романов Пелевина или Сорокина. С Сорокиным ты сидишь по ТУ сторону экрана. Пелевин в 11,5 раз умнее Чарской, но он равнодушнее. Как анатом он шустро препарирует труп. Понимает анамнез, историю болезни, Чарская же живет среди живых людей.
3) Риторически роман выстроен безукоризненно. Завязка, кульминация, развязка, катарсис.
4) Не знаю, может, язык повести Чарской – ужасен на чей-то вкус. Корней Чуковский шибко его ругал. Ну, право. Я, право, в растерянности. На мой взгляд – текст прекрасен и чист как снежинка. Правда, это - язык конца XIX века. Так писал и даже Лесков, и Некрасов, и Толстой, и вообще ВСЕ. Русский язык того времен. Да, там встречаются в гомеопатических дозах такие слова как “смоква”, “бланманже” “святки”. Все остальное - нейтральная лексика. Так в чем же провинилась здесь Чарская? В 1985 году “кушали смокву” а не “манную кашу”, которая, насколько стала популярной лишь 1918 года и не "чикенн-маг-нагетс".
5) Единственное, что меня покоробило (наверное, в числу своей моей испорченности) – это эпизод с приездом государя и государыни к отроковицам в институт. Чем-то напоминает приезд Ленина, Сталина в букваре или речь Путина в телевизоре. Слишком много восхищений. Впрочем, быть может, Чарская и не лукавила, а наоборот, даже затушевала. Не знаю, именно так и как принимали царя в заведениях или Ленина на заводах. С восторгом. Быть может, ежели Путин приедет в обычный офис, к своим ненавистникам, все будут пускать радужные пузыри?
Несмотря на громкую славу до 1917 года и астрономические гонорары. Чарская умерла в нищете. Ибо большевики забрали у нее все денежки. Правда, в ГУЛАГ - не посадили. Наоборот, Чуковский, кажется, выхлопотал для нее пенсию. Печататься, впрочем, Чаркой не разрешали. Старые произведения гнобили хуже, чем новые листовки Гитлера. Она была актрисою, но второсортной, а основные доходы приносило ей сочинительство. Сочинять же после 1917 года – запретили, а книги уничтожали. Для Днепрогэса она уже была стара. Как жить?
Не буду защищать ВСЮ Чарску (не читал иного у нее), однако “Записки институтки” – это то, чего я сейчас ищу в литературе. Боли, искренности и странности. Пусть даже это будут “Записки колхозницы”.
А история титанической борьбы ВКПб с Чарской - тема для 7-ми кандидатских диссертаций. Ибо столь непреклонное гнобление ее творчества – загадочно.