Кино-символ 80-х
В этот раз текст о кино будет странным.
Я не люблю 80-ые годы, но “нелюбовь” эта весьма противоречива и обманна как словно вторая половина присказки "От любви до ненависти – один шаг". “Нелюбовь” - состряпана из разных ингредиентов. Тут и презрение, и восторг, и страх, и боль, и любовь, и надежда. Пожалуй, только разочарования и усталости тут нет.
Как известно XX век начался в 1913 году. Истинное время не совпадает с хронометрическим. 80-ые для меня начались в 1982 году. Закончились в 1992-м. Словно в унисон главному слову десятилетия “Перестройка”, жизнь моя также плыла под флагом Реформации. В 1982-м началась вереница превращений, потрясений, откровений. Впрочем, это доля почти любого тинэйджера. Клянусь Девой Марией, я не хотел этой Реформации. Мне было уютно в детстве, в 70-х, но жизнь заставила. Изменился модус Бытия. Я бы и рад был пронести себя маленького в неприкосновенности, через этот период. Да оказалось, нельзя. Никак нельзя.
Отчего я так все о себе, да о себе? Да, от того, что переживание себя самого заслонило для меня Перемены Времени. Я не понимал, что происходит нечто экстраординарное. Все эти арендные подряды, хозрасчеты, национальные фронты и Карабахи казались естественной частью НОРМЫ, куда я входил. Это и был взрослый мир, куда я попал.
Все началось где-то в 7-8 классе, когда я заметил, что стал не совпадать со сверстниками. Откуда-то взявшийся у окружающих апломб, гонор, деление на ботаников и хулиганов, меряние пиписьками, страсть, тайные посиделки, музыкальные вечера, танцы-зажиманцы – было мне чуждо. Я хотел, как и прежде играть клюшкой в хоккей во дворе, общаться без задней мысли, рисовать войнушку, не краснеть, соприкасаясь рукавами. Мне хотелось увлекаться, как это сейчас оказалось, странным. Например, составлением гипотетических таблиц фантастического чемпионата мира по футболу или изучением латинского словаря.
Школьные переживания лишь были прелюдией к реформам взрослой жизни, начавшейся в 1985 году. Поступление в ТГУ, прогулки в ночи, научная библиотека, "Модерн Токинг", дружба, стайки девушек в цвету, первая любовь, футбол, запах осени, шок от попадания в армию, Омутинка, картошка, комендатура Москвы, Липецк, Тула, Суворов, стройотряд, возвращение из армии, гиперсексаульность, группа любовниц, желтые ночи, женское обидное превосходство, тремор экзаменов, Югославия, бешенное увлечение английским, учебой вообще, война с преподавателями ТГУ, перевод в Харьков, новые друзья, летный подъем духа, походы в Хибинах, болезненная влечение к будущей жене, загулы в Дергачах, подъем в английском, Нижневартовск, первая работа с зарплатой 800 долларов в меся. Это и есть настоящая Перестройка моей жизни.
Естественно, что жизнь государства, мир культуры, интерес к кино, литературе, философии, религии в этом период ушел у меня на второй план, а точнее еще не родился. Это потом уже, в блистательных 90-х, родились многие нынешние увлечения. Появились мнения и вкус к опоэтизированной жизни.
В 80-ые же жизнь сама была как кино. Тем не менее, складывая все плюсы и минусы, я все же остаюсь во мнении, что минусов в 80-ые было больше, чем плюсов. Этот период я бы сравнил с войной, когда Взрослый Мир наступал на Детство. Да я закалялся, качал нравственную и мыслительную мускулатуру, перенимал обычаи и навыки общения, совершенствовал себя, чтобы начать наступление в 90-х, но все же…
И здесь мы выходим на мостик, связывающий мое личное переживание 80-х и их отражение в кинематографе. Для меня кино этого периода – было точным проявлением тинейджерской культуры. Мне кажется, что сутью Перестройка был триумф тинэйджера. А я ненавижу тинэйджера как биологическую особь. На самом-то деле, я так и не научился жить в мире подростков, но счастливо выплыл в Молодость в 90-х. Я обожаю детство. Ставлю его выше Молодости, но вот Отрочество-Тинейджерство презираю. Отсюда через неприязнь к Тинейджерству у меня идет нелюбовь к современному масскульту, к Голливуду. Отсюда нелюбовь к молодежным группировкам, к упрятаному за фасадом свободомыслия подростковому фашизму и подростковому мещанству. Более того, отсюда вытекает и презрение не андеграунду, к контркультуре - этому незаконнорожденному дитя Пэтэушницы и Профессора Филологии.
Естественно, из-за нелюбви к Андеграунду как основе перестроечной культуре, основывается моя нелюбовь к Перестройке, к культуре, и кино конца 80-х. Особенно отчетлива эта нелюбовь у меня стала оформляться уже позже в 90-ые, в нулевые, через осознание пережитой боли. К эти хайерам, к вареным джинсам, к гнутым пальцам молодых героев в каждом втором перестроечным фильме, к “пупизму” персонажей “Маленькой веры”, “Интердевочки” и “Меня зовут Арлекино”, к этим комьям с горы, которые с какого-то перепугу решили, что мир начался в 1985 году, к истерике народных сходок…
Но, но, но… За этой рациональной нелюбовью таится и странная иррациональное вожделение, притяжение к бляди в короткой юбке. А из него, из притяжения, тянется пьяная привязанность к всей культуре, и кино конца 80-х.
Говоря о тинэйджере как символе 80-х, я сразу оговорюсь, что имел в виду только вторую половину этого десятилетия. Проблема разделения кино 80-х – это самое главное, что нужно, чтобы начать разговор об этом киновремени. По сути, ведь речь идет о двух разных эпохах.
Невозможно не разрубить это десятилетие на две равных части: Перестройку и Предперестройку. Настолько полярны эти эпохи, что игнорирование разделения было бы преступлением против исторической истины. В какой-то момент все в одночасье измелилось: Мода, музыка и смысл истории. Cтиль начала 80-х была продолжением конца 70-х: унылые длинные юбки, неглубокие мелодрамы в кино, комсомольские песни вобрали в себя все худшее из стиля 70-х. За бортом осталось все зьюкательное: клеш, бохо-шик и длинные патлы. Время словно застыло в пике, чтобы рухнуть стремительно вниз в 1987 году. Как метко отметил Немиров, после 1979 года наступил 197-10-ый, потом, 197-11-ый, потом 197-12-ый…
А вот здесь стоит вопросительный знак. В каком году наступил Perstroika? Моя память на это вопрос хранит 3 ответа. В 1982, в 1985, и в 1988 году. Дело в том, что в 1982 году к власти пришел Андропов и его ловля тихих кинозрителей на утренних киносеансах, смерть Георгадзе, затягивание гаек, удивительным образом совпали с началом Горбачевский Перестройки. Казалось, что сменявшие друг друга горбачевские лозунги являются логичным продолжением Андроповской реформы. Вот посмотрите. Горбачев начал свою Перестройку борьбой с нетрудовыми доходами, с алкоголизмом. Потом пошел арендный подряд, хозрасчет, семейный подряд. Все это звучало вполне по-Андроповски. Казалось, что все происходящее есть макияж для одряхлевшей Советской Дамы. Никто еще в декабре 1987 года и подумать не мог, что через 4 года СССР и социализм рухнет. Поэтому я произвольно сдвигаю начало Перестройки с апрельских тезисов Горбачева 1985 года, на, пожалуй, начало января 1988 года. Хотя был я армии в это время, и до меня вся информация доходила чуть позже. Знающие люди говорят, что перелом во времени наступил в январе 1987 года.
Это случилось мгновенно. Я имею в виду, “Перестройка” как культурный феномен началась мгновенно. На глаза мне попалась какая-то статья. По моему, из “Огонька”. Автор там мастерски сливал Брежнева в унитаз. Заметим, что до критики Ленина еще не дошло. Но даже критика Брежнева казалось делом немыслимым. Я долго не мог поверить своим глазам. С чем бы это сравнить? Ну, вот представьте. Вы просыпаетесь завтра, а по телевизору экстренное сообщение РИА-Новости, что Медведев арестовал Путина. В городе танки. Войска ВВ стягиваются к Домодедово. На севере Москвы войска верные Президенту уже вступили в перестрелку с войсками верными Премьер-министру. Не знаю отчего, но первое ощущение от чтения было не чувство страха, а чувство радости, ликования, веселухи, очищения и восторга.
И здесь мы выходим непосредственно к фильмам. До 1987 года и после 1987 года.
Первый половина 80-х, хотя и была еще беременна Перестройкой, но ничем не напоминала свою дочь. Разница между ними равносильна разнице между немолодой матерью и младенцем. Вроде – одна кровь, а все же разные существа. На первый взгляд, кино 80-х было продолжением кино 70-х со всеми его плюсам и минусами. Река катилась широким потоком по роскошной долине под синими небесами, чтобы потом обрушится водопадом в 1987-м и 1988-м с огромной высоты вниз, поднимая облака брызг. Те же музыкальные комедии, те же фильмы про высокородных донов и англичан, то же детское кино, производственные драмы, военные картины, мелодрамы и ручеек экзистенциального арт-хауса.
Но было еще кое-что…
Здесь я должен сделать финт. Дело то в том, что кино начала 80-х меня никак не касалось и не могло касаться, поскольку я его не чувствовал, не замечал, да и нем мог замечать в силу своего возраста. Для меня оно было сродни песням Лещенко по радио, доносящимся из соседнего двора. Кино начала 80-х, в начале 80-х было сродни Das Sein Хайдеггера, Бытию как Ничто.
Уже потом, ретроспективно вычленил я свои умозрительные выводы об этом киновремени. В 90-х, и в нулевых докумекал. То есть, тут я вынужден идти на компромисс и выбирать фильм-символ не из своих собственных впечатлений времени, а из переосмысленного прошлого в контексте настоящего (Возвращаясь, кстати, о заявленной еще в первой части текста проблеме личных и квазиобщественных переживаний времени в кино).
Сейчас, в нулевых, кажется, что начало 80-х в кино было отмечено веянием старости-смерти, ощущением исчерпанности все еще длящихся 70-х. Но постепенно и странно знойный полдень сменялся свинцовыми предгрозовыми тучами. Звучала Тишина, простите за оксюморон. Позавчерашние юноши и девушки, герои кинолент “Я иду, шагаю по Москве”, “Застава Ильича”, “Мой младший брат” земную жизнь, пройдя до половины, все оказались в сумрачном лесу. Тема “возрастного упадничества”, как бы намекала на исчерпанность идеи социализма и обозначала начало его конца. Обозначала, но не по-перестроечному в лоб, а очень хитровыебанно, эстетски где-то с 1979 года (если не считать “Афоню” Денелия). В самом деле, какие-такие еще могут быть стройки коммунизма, когда рушатся основы мироздания?
В 1979-1987 ползучая крамола заявляла себя в таких кинолентах как “Жена ушла”, “Время отдыха с субботы до понедельника”, “Грибной дождь”, “Зеркало для героя”, “Зимний вечер в Гаграх”, “Культпоход в театр”, “Осенний марафон”, “Отпуск в сентябре”, “По главной улице с оркестром”, “Полёты во сне и наяву” “Старый, новый год”, “Тема” и пррррр.
Сюда же с некоторым допущением можно набросать еще ряд фильмов больших авторов, где тема возрастного кризиса лишь просвечивала через жанровые и метафизические джунгли: “Дом, который построил Свифт” Марка Захарова, “Забытая мелодия для флейты” Эльдара Рязанова, “Ностальгия” Андрея Тарковского и “Родня” Никиты Михалкова.
Но самым объемным, и в то же время самым глубоким фильмом начала 80-х, вобравшим в себя клубок всех скрученных смыслов стал для меня “Парад Планет” Миндадзе-Абдрашитова. Этот фильм можно понимать трояко.
1) Как универсальную надисторический конструкцию.
2) Как приключенческий роуд-муви
3) Как попытку осмысления советского эксперимента – тупикового ответвления европейского модерна. На поверку вызываются его основные мифологемы, пересчитываются протагонисты истории. Пролетарий-гегемон, мясник-уважаемый человек, астроном как глашатай Федоровского комизма, господин-офицер былых времен. Пляшут в доме престарелых отцы и матери. Летят в посткоммунистический плес на лайнере мертвые деды и бабы. Что их все ждет впереди?
Если же говорить о второй, нелюбимой половине 80-х, то символом киновремени, я выбираю фильм Шахназарова “Курьер”. В отличие от умозрительно выбранного “Парада Планет”, “Курьер” я прочувствовал кишками. Так уж получилось, что я прикоснулся к губительному стилю поведения главного героя фильма. Мне понятна этимология этого напускного цинизма, который выветрился у меня уже в 1991-1992 году. Был его адептом года полтора и мне смешно самого себя наблюдать со стороны. Тогда в 1989 году от меня требовался прыжок в неведомое. Вчерашний ботаник, маменькин сынок лучше всего находит себя в образе печального циника, веселого снаружи и чрезвычайно уязвимого внутри. Переть как танк, снося все вокруг себя, трогать мир не прочность свойственно вообще всем подросткам, но в возрасте 13-15 лет. У меня же это случилось в 20 лет в силу позднего умственного развития.
Однако, прелесть “Курьера” в том, что он идет дальше, гораздо дальше пубертатного аутизма. Кино это перепрыгивает идеологическую пропасть и оказывается в совершенно новом времени. В 1991 году я вернулся к самому себе 1988 года. А страна (условно Россия) уже не вернулась в XX век. Модерн был преодолен. Релятивизм постмодерна восторжествовал и сейчас сидит на троне. Я не вижу сейчас способов его победить, также как я не видел шансов на смерть СССР в 1986 году. В настоящее время мы переживаем Постмодерн во всех его нуминозных проявлениях. Это и срач в ЖЖ, это и парадокс саморазоблачения любой разоблачительной практики, это и развенчание всей святости и всей греховности. Исчезла точка опоры. Миром правит риторика, красное словцо. Да даже и не словцо, а фотожаба, Народ-Аноним без мнения, денег и должности.
“Курьер” – это СПИД Постмодерна. Генетическая мутация рода человеческого, его новая культурная гаплогруппа, новый вектор развития кино и культуры на период, превышающий все обозримое время. От 1987 года и пока что в бесконечность. В этом смысле многие блистательные картины Перестройки кажутся мне лишь реализацией, закреплением плацдарма, захваченного в первую очередь такими фильмами как “Парад Планет” и “Курьер”.
Но упомянем кое-каких героев Революции. Заметим, что временные рамки снова здесь размыты и охватывают период чуть больше исследуемого. Время 1987-1991 года описано картинами 1984-1992 годов. Это, в первую голову, параллельное кино братьев Аллейниковых, “АССА”, “Маленькая Вера”, “Игла”, “Замри, умри, воскресни”, “Интердевочка”, “Облако-рай”, “Фонтан”, “День Нептуна”, “Ребро Адама”, “Бакенбарды”.
В этот раз, в отличие от начала 80-х, когда актуальное кино лишь пробиралось лазутчиком на задворки широкого экрана, перестроечное кино полностью сменило код. Авангард повлиял на стилистику Мейнстрима. Кроме характерных фильмов-символов следует, упомянуть еще и ряд примкнувших к ним картин мастеров, которые снимали все-таки свое индивидуально кино, но не смогли, да и не хотели, не отразить в своем творчестве веяния времени. Это – “Небеса обетованные”, “Дорогая Елена Сергеевна” Эльдара Рязанова, “Убить дракона” Марка Захарова, “Паспорт” Данелия, “Город Зеро” Шахназарова, “Собачье сердце”, “Астенический синдром” Киры Муратовой, которой Перестройка открыла глубокое дыхание и “Покаяние” Абуладзе.
Тем не менее, фильмом-символом начала 80-х считаю “Парад планет”, а фильмом символом конца 80-х – “Курьер”.
Я не люблю 80-ые годы, но “нелюбовь” эта весьма противоречива и обманна как словно вторая половина присказки "От любви до ненависти – один шаг". “Нелюбовь” - состряпана из разных ингредиентов. Тут и презрение, и восторг, и страх, и боль, и любовь, и надежда. Пожалуй, только разочарования и усталости тут нет.
Как известно XX век начался в 1913 году. Истинное время не совпадает с хронометрическим. 80-ые для меня начались в 1982 году. Закончились в 1992-м. Словно в унисон главному слову десятилетия “Перестройка”, жизнь моя также плыла под флагом Реформации. В 1982-м началась вереница превращений, потрясений, откровений. Впрочем, это доля почти любого тинэйджера. Клянусь Девой Марией, я не хотел этой Реформации. Мне было уютно в детстве, в 70-х, но жизнь заставила. Изменился модус Бытия. Я бы и рад был пронести себя маленького в неприкосновенности, через этот период. Да оказалось, нельзя. Никак нельзя.
Отчего я так все о себе, да о себе? Да, от того, что переживание себя самого заслонило для меня Перемены Времени. Я не понимал, что происходит нечто экстраординарное. Все эти арендные подряды, хозрасчеты, национальные фронты и Карабахи казались естественной частью НОРМЫ, куда я входил. Это и был взрослый мир, куда я попал.
Все началось где-то в 7-8 классе, когда я заметил, что стал не совпадать со сверстниками. Откуда-то взявшийся у окружающих апломб, гонор, деление на ботаников и хулиганов, меряние пиписьками, страсть, тайные посиделки, музыкальные вечера, танцы-зажиманцы – было мне чуждо. Я хотел, как и прежде играть клюшкой в хоккей во дворе, общаться без задней мысли, рисовать войнушку, не краснеть, соприкасаясь рукавами. Мне хотелось увлекаться, как это сейчас оказалось, странным. Например, составлением гипотетических таблиц фантастического чемпионата мира по футболу или изучением латинского словаря.
Школьные переживания лишь были прелюдией к реформам взрослой жизни, начавшейся в 1985 году. Поступление в ТГУ, прогулки в ночи, научная библиотека, "Модерн Токинг", дружба, стайки девушек в цвету, первая любовь, футбол, запах осени, шок от попадания в армию, Омутинка, картошка, комендатура Москвы, Липецк, Тула, Суворов, стройотряд, возвращение из армии, гиперсексаульность, группа любовниц, желтые ночи, женское обидное превосходство, тремор экзаменов, Югославия, бешенное увлечение английским, учебой вообще, война с преподавателями ТГУ, перевод в Харьков, новые друзья, летный подъем духа, походы в Хибинах, болезненная влечение к будущей жене, загулы в Дергачах, подъем в английском, Нижневартовск, первая работа с зарплатой 800 долларов в меся. Это и есть настоящая Перестройка моей жизни.
Естественно, что жизнь государства, мир культуры, интерес к кино, литературе, философии, религии в этом период ушел у меня на второй план, а точнее еще не родился. Это потом уже, в блистательных 90-х, родились многие нынешние увлечения. Появились мнения и вкус к опоэтизированной жизни.
В 80-ые же жизнь сама была как кино. Тем не менее, складывая все плюсы и минусы, я все же остаюсь во мнении, что минусов в 80-ые было больше, чем плюсов. Этот период я бы сравнил с войной, когда Взрослый Мир наступал на Детство. Да я закалялся, качал нравственную и мыслительную мускулатуру, перенимал обычаи и навыки общения, совершенствовал себя, чтобы начать наступление в 90-х, но все же…
И здесь мы выходим на мостик, связывающий мое личное переживание 80-х и их отражение в кинематографе. Для меня кино этого периода – было точным проявлением тинейджерской культуры. Мне кажется, что сутью Перестройка был триумф тинэйджера. А я ненавижу тинэйджера как биологическую особь. На самом-то деле, я так и не научился жить в мире подростков, но счастливо выплыл в Молодость в 90-х. Я обожаю детство. Ставлю его выше Молодости, но вот Отрочество-Тинейджерство презираю. Отсюда через неприязнь к Тинейджерству у меня идет нелюбовь к современному масскульту, к Голливуду. Отсюда нелюбовь к молодежным группировкам, к упрятаному за фасадом свободомыслия подростковому фашизму и подростковому мещанству. Более того, отсюда вытекает и презрение не андеграунду, к контркультуре - этому незаконнорожденному дитя Пэтэушницы и Профессора Филологии.
Естественно, из-за нелюбви к Андеграунду как основе перестроечной культуре, основывается моя нелюбовь к Перестройке, к культуре, и кино конца 80-х. Особенно отчетлива эта нелюбовь у меня стала оформляться уже позже в 90-ые, в нулевые, через осознание пережитой боли. К эти хайерам, к вареным джинсам, к гнутым пальцам молодых героев в каждом втором перестроечным фильме, к “пупизму” персонажей “Маленькой веры”, “Интердевочки” и “Меня зовут Арлекино”, к этим комьям с горы, которые с какого-то перепугу решили, что мир начался в 1985 году, к истерике народных сходок…
Но, но, но… За этой рациональной нелюбовью таится и странная иррациональное вожделение, притяжение к бляди в короткой юбке. А из него, из притяжения, тянется пьяная привязанность к всей культуре, и кино конца 80-х.
Говоря о тинэйджере как символе 80-х, я сразу оговорюсь, что имел в виду только вторую половину этого десятилетия. Проблема разделения кино 80-х – это самое главное, что нужно, чтобы начать разговор об этом киновремени. По сути, ведь речь идет о двух разных эпохах.
Невозможно не разрубить это десятилетие на две равных части: Перестройку и Предперестройку. Настолько полярны эти эпохи, что игнорирование разделения было бы преступлением против исторической истины. В какой-то момент все в одночасье измелилось: Мода, музыка и смысл истории. Cтиль начала 80-х была продолжением конца 70-х: унылые длинные юбки, неглубокие мелодрамы в кино, комсомольские песни вобрали в себя все худшее из стиля 70-х. За бортом осталось все зьюкательное: клеш, бохо-шик и длинные патлы. Время словно застыло в пике, чтобы рухнуть стремительно вниз в 1987 году. Как метко отметил Немиров, после 1979 года наступил 197-10-ый, потом, 197-11-ый, потом 197-12-ый…
А вот здесь стоит вопросительный знак. В каком году наступил Perstroika? Моя память на это вопрос хранит 3 ответа. В 1982, в 1985, и в 1988 году. Дело в том, что в 1982 году к власти пришел Андропов и его ловля тихих кинозрителей на утренних киносеансах, смерть Георгадзе, затягивание гаек, удивительным образом совпали с началом Горбачевский Перестройки. Казалось, что сменявшие друг друга горбачевские лозунги являются логичным продолжением Андроповской реформы. Вот посмотрите. Горбачев начал свою Перестройку борьбой с нетрудовыми доходами, с алкоголизмом. Потом пошел арендный подряд, хозрасчет, семейный подряд. Все это звучало вполне по-Андроповски. Казалось, что все происходящее есть макияж для одряхлевшей Советской Дамы. Никто еще в декабре 1987 года и подумать не мог, что через 4 года СССР и социализм рухнет. Поэтому я произвольно сдвигаю начало Перестройки с апрельских тезисов Горбачева 1985 года, на, пожалуй, начало января 1988 года. Хотя был я армии в это время, и до меня вся информация доходила чуть позже. Знающие люди говорят, что перелом во времени наступил в январе 1987 года.
Это случилось мгновенно. Я имею в виду, “Перестройка” как культурный феномен началась мгновенно. На глаза мне попалась какая-то статья. По моему, из “Огонька”. Автор там мастерски сливал Брежнева в унитаз. Заметим, что до критики Ленина еще не дошло. Но даже критика Брежнева казалось делом немыслимым. Я долго не мог поверить своим глазам. С чем бы это сравнить? Ну, вот представьте. Вы просыпаетесь завтра, а по телевизору экстренное сообщение РИА-Новости, что Медведев арестовал Путина. В городе танки. Войска ВВ стягиваются к Домодедово. На севере Москвы войска верные Президенту уже вступили в перестрелку с войсками верными Премьер-министру. Не знаю отчего, но первое ощущение от чтения было не чувство страха, а чувство радости, ликования, веселухи, очищения и восторга.
И здесь мы выходим непосредственно к фильмам. До 1987 года и после 1987 года.
Первый половина 80-х, хотя и была еще беременна Перестройкой, но ничем не напоминала свою дочь. Разница между ними равносильна разнице между немолодой матерью и младенцем. Вроде – одна кровь, а все же разные существа. На первый взгляд, кино 80-х было продолжением кино 70-х со всеми его плюсам и минусами. Река катилась широким потоком по роскошной долине под синими небесами, чтобы потом обрушится водопадом в 1987-м и 1988-м с огромной высоты вниз, поднимая облака брызг. Те же музыкальные комедии, те же фильмы про высокородных донов и англичан, то же детское кино, производственные драмы, военные картины, мелодрамы и ручеек экзистенциального арт-хауса.
Но было еще кое-что…
Здесь я должен сделать финт. Дело то в том, что кино начала 80-х меня никак не касалось и не могло касаться, поскольку я его не чувствовал, не замечал, да и нем мог замечать в силу своего возраста. Для меня оно было сродни песням Лещенко по радио, доносящимся из соседнего двора. Кино начала 80-х, в начале 80-х было сродни Das Sein Хайдеггера, Бытию как Ничто.
Уже потом, ретроспективно вычленил я свои умозрительные выводы об этом киновремени. В 90-х, и в нулевых докумекал. То есть, тут я вынужден идти на компромисс и выбирать фильм-символ не из своих собственных впечатлений времени, а из переосмысленного прошлого в контексте настоящего (Возвращаясь, кстати, о заявленной еще в первой части текста проблеме личных и квазиобщественных переживаний времени в кино).
Сейчас, в нулевых, кажется, что начало 80-х в кино было отмечено веянием старости-смерти, ощущением исчерпанности все еще длящихся 70-х. Но постепенно и странно знойный полдень сменялся свинцовыми предгрозовыми тучами. Звучала Тишина, простите за оксюморон. Позавчерашние юноши и девушки, герои кинолент “Я иду, шагаю по Москве”, “Застава Ильича”, “Мой младший брат” земную жизнь, пройдя до половины, все оказались в сумрачном лесу. Тема “возрастного упадничества”, как бы намекала на исчерпанность идеи социализма и обозначала начало его конца. Обозначала, но не по-перестроечному в лоб, а очень хитровыебанно, эстетски где-то с 1979 года (если не считать “Афоню” Денелия). В самом деле, какие-такие еще могут быть стройки коммунизма, когда рушатся основы мироздания?
В 1979-1987 ползучая крамола заявляла себя в таких кинолентах как “Жена ушла”, “Время отдыха с субботы до понедельника”, “Грибной дождь”, “Зеркало для героя”, “Зимний вечер в Гаграх”, “Культпоход в театр”, “Осенний марафон”, “Отпуск в сентябре”, “По главной улице с оркестром”, “Полёты во сне и наяву” “Старый, новый год”, “Тема” и пррррр.
Сюда же с некоторым допущением можно набросать еще ряд фильмов больших авторов, где тема возрастного кризиса лишь просвечивала через жанровые и метафизические джунгли: “Дом, который построил Свифт” Марка Захарова, “Забытая мелодия для флейты” Эльдара Рязанова, “Ностальгия” Андрея Тарковского и “Родня” Никиты Михалкова.
Но самым объемным, и в то же время самым глубоким фильмом начала 80-х, вобравшим в себя клубок всех скрученных смыслов стал для меня “Парад Планет” Миндадзе-Абдрашитова. Этот фильм можно понимать трояко.
1) Как универсальную надисторический конструкцию.
2) Как приключенческий роуд-муви
3) Как попытку осмысления советского эксперимента – тупикового ответвления европейского модерна. На поверку вызываются его основные мифологемы, пересчитываются протагонисты истории. Пролетарий-гегемон, мясник-уважаемый человек, астроном как глашатай Федоровского комизма, господин-офицер былых времен. Пляшут в доме престарелых отцы и матери. Летят в посткоммунистический плес на лайнере мертвые деды и бабы. Что их все ждет впереди?
Если же говорить о второй, нелюбимой половине 80-х, то символом киновремени, я выбираю фильм Шахназарова “Курьер”. В отличие от умозрительно выбранного “Парада Планет”, “Курьер” я прочувствовал кишками. Так уж получилось, что я прикоснулся к губительному стилю поведения главного героя фильма. Мне понятна этимология этого напускного цинизма, который выветрился у меня уже в 1991-1992 году. Был его адептом года полтора и мне смешно самого себя наблюдать со стороны. Тогда в 1989 году от меня требовался прыжок в неведомое. Вчерашний ботаник, маменькин сынок лучше всего находит себя в образе печального циника, веселого снаружи и чрезвычайно уязвимого внутри. Переть как танк, снося все вокруг себя, трогать мир не прочность свойственно вообще всем подросткам, но в возрасте 13-15 лет. У меня же это случилось в 20 лет в силу позднего умственного развития.
Однако, прелесть “Курьера” в том, что он идет дальше, гораздо дальше пубертатного аутизма. Кино это перепрыгивает идеологическую пропасть и оказывается в совершенно новом времени. В 1991 году я вернулся к самому себе 1988 года. А страна (условно Россия) уже не вернулась в XX век. Модерн был преодолен. Релятивизм постмодерна восторжествовал и сейчас сидит на троне. Я не вижу сейчас способов его победить, также как я не видел шансов на смерть СССР в 1986 году. В настоящее время мы переживаем Постмодерн во всех его нуминозных проявлениях. Это и срач в ЖЖ, это и парадокс саморазоблачения любой разоблачительной практики, это и развенчание всей святости и всей греховности. Исчезла точка опоры. Миром правит риторика, красное словцо. Да даже и не словцо, а фотожаба, Народ-Аноним без мнения, денег и должности.
“Курьер” – это СПИД Постмодерна. Генетическая мутация рода человеческого, его новая культурная гаплогруппа, новый вектор развития кино и культуры на период, превышающий все обозримое время. От 1987 года и пока что в бесконечность. В этом смысле многие блистательные картины Перестройки кажутся мне лишь реализацией, закреплением плацдарма, захваченного в первую очередь такими фильмами как “Парад Планет” и “Курьер”.
Но упомянем кое-каких героев Революции. Заметим, что временные рамки снова здесь размыты и охватывают период чуть больше исследуемого. Время 1987-1991 года описано картинами 1984-1992 годов. Это, в первую голову, параллельное кино братьев Аллейниковых, “АССА”, “Маленькая Вера”, “Игла”, “Замри, умри, воскресни”, “Интердевочка”, “Облако-рай”, “Фонтан”, “День Нептуна”, “Ребро Адама”, “Бакенбарды”.
В этот раз, в отличие от начала 80-х, когда актуальное кино лишь пробиралось лазутчиком на задворки широкого экрана, перестроечное кино полностью сменило код. Авангард повлиял на стилистику Мейнстрима. Кроме характерных фильмов-символов следует, упомянуть еще и ряд примкнувших к ним картин мастеров, которые снимали все-таки свое индивидуально кино, но не смогли, да и не хотели, не отразить в своем творчестве веяния времени. Это – “Небеса обетованные”, “Дорогая Елена Сергеевна” Эльдара Рязанова, “Убить дракона” Марка Захарова, “Паспорт” Данелия, “Город Зеро” Шахназарова, “Собачье сердце”, “Астенический синдром” Киры Муратовой, которой Перестройка открыла глубокое дыхание и “Покаяние” Абуладзе.
Тем не менее, фильмом-символом начала 80-х считаю “Парад планет”, а фильмом символом конца 80-х – “Курьер”.