?

Log in

No account? Create an account
КРОМЕ "CINETICLE" НИЧЕГО НЕ ОСТАЛОСЬ НА СВЯТОЙ РУСИ
zheniavasilievv
Раньше бывало откроешь журналы "Искусство кино" и "Сеанс" в интернете - океан текстов на любую тему, сейчас они все с сайта почти вытерли. Разумеется, что редакция борется за рентабельность издания и желает, чтобы читатель покупал бумажную версию. Это ясно и понятно и благородно.

Но дело в том, что мне было удобно находить какую-нибудь 1 тему и вертеть ее туда сюда, читать все тексты о ней. Например, Бахман Гобади или road-movies. Сейчас же это невозможно в этих изданиях. Пойди найди.

Зато вот в Cineticle - груды глубокомысленных трудов. Естественно, что есть еще тыщи текстов на английском языке. Читай - не хочу. Но как, например, прочитать что-то о фильме "Ох, уж эта Настя", если рецензий на английском и разборов почти нет, если вообще есть. Есть еще, однако, могучая Colta, но ее захватили лесбиянки.

Скачал "Искусство кино" за несколько лет из торрентов. Как интересно! Например, подписка за 1975 год. Сделал много интересных выводов.

1.Полностью поменялся язык кинокритики. В 90-ые писали приблизительно так, как нынче, а вот в 70-х совершенно иной способ мышления, лексика иная, структура предложений.

2.Все кинокритики поменялись. Имен кинокритиков 1975 года уж никто и не помнит кроме самых древних и начитанных киноведов. Если сейчас имена Долина, Матизена, Разлогова, Буныгина - гремят в прессе, то пески времени занесут их навеки уже лет через 40. В этом смысле быть самым сраным-говнянным режиссеришкой, сценаристом или оператором быть заманчивей, чем кинокритиком с точки зрения Веков и Столетий. История почти не хранит имен кинокритиков, театральных критиков и всех иных ценителей и хулителей искусства.

АНГЛИЧАНКА ГАДИТ. МНЕНИЕ БРИТАНСКОГО ЛИТЕРАТОРА О РУССКИХ ЛЮДЯХ.
zheniavasilievv
Пьесы Сомерсета Моэма идут в провинциальных театрах, его романы читают на уроках английского — он изящен, безопасен, старомоден. Но есть и другой Моэм: молодой агент британской разведки, который был послан в бурлящий Петроград и проворонил революцию и вот, что он там увидел.

In 1917 I went to Russia. I was sent to prevent the Bolshevik Revolution and to keep Russia in the war. The reader will know that my efforts did not meet with success. I went to Petrograd from Vladivostock. One day, on the way through Siberia, the train stopped at some station and the passengers as usual got out, some to fetch water to make tea, some to buy food and others to stretch their legs. A blind soldier was sitting on a bench.

https://gutenberg.ca/ebooks/maughamws-ashenden/maughamws-ashenden-00-h.html


О патриотизме
Русский патриотизм — это нечто уникальное; в нем бездна зазнайства; русские считают, что они не похожи ни на один народ и тем кичатся; они с гордостью разглагольствуют о темноте русских крестьян; похваляются своей загадочностью и непостижимостью; твердят, что одной стороной обращены на Запад, другой — на Восток; гордятся своими недостатками, наподобие хама, который оповещает, что таким уж его сотворил Господь, и самодовольно признают, что они пьяницы и невежи; не знают сами, чего хотят, и кидаются из крайности в крайность.



О похмелье
Если русских угнетает сознание своей греховности, то не потому, что они виновны в бездействии или злодействе (кстати говоря, они, по преимуществу, склонны упрекать себя в первом), а из-за некой физиологической особенности. Почти все, кому довелось побывать на русских вечеринках, не могли не заметить, как уныло русские пьют. А напившись, рыдают. Напиваются часто. Вся нация мучается с похмелья. То-то была бы потеха, если бы водку запретили и русские в одночасье потеряли те свойства характера, которые так занимают умы склонных к сентиментальности западных европейцев.

О покорности
Русскому никогда не придет в голову, что он должен делать что-то, чего не хочет, только потому, что так положено. Почему он веками так покорно переносил гнет (а он явно переносил его покорно, ведь нельзя представить, чтобы целый народ мог долго терпеть тиранию, если она его тяготила), а потому что, невзирая на политический гнет, он лично был свободен. Русский лично куда более свободен, чем англичанин. Для него не существует никаких правил.

О подчинении
В русских глубоко укоренено такое свойство, как мазохизм. Захер-Мазох, славянин по происхождению, первый привлек внимание к этому недугу в сборнике рассказов, ничем прочим не примечательных. Судя по воспоминаниям его жены, он и сам был подвержен тому состоянию, о котором писал. Вкратце речь идет вот о чем: мужчина жаждет, чтобы любимая женщина подвергала его унижениям как телесным, так и духовным. К примеру, Захер-Мазох настоял, чтобы его жена уехала путешествовать с любовником, а сам, переодевшись лакеем, прислуживал им, терзаясь ревностью. В своих произведениях Захер-Мазох неизменно выводит женщин крупных, сильных, энергичных, дерзких и жестоких. Мужчин они всячески унижают. Русская литература изобилует подобными персонажами. Героини Достоевского принадлежат к этому же типу повелительниц; мужчин, их любящих, не привлекают ни нежность, ни кротость, ни мягкость, ни обаяние; напротив, надругательства, которые они претерпевают, доставляют им чудовищное наслаждение.

О писателях
Что поражает каждого, кто приступает к изучению русской литературы, так это ее исключительная скудость. Критики, даже из числа самых больших ее энтузиастов, признают, что их интерес к произведениям, написанным до девятнадцатого века, носит чисто исторический характер, так как русская литература начинается с Пушкина; за ним следуют Гоголь, Лермонтов, Тургенев, Толстой, Достоевский; затем Чехов — вот и все!

О пассивности
В жизни русских большую роль играет самоуничижение, оно им легко дается; они смиряются с унижением, потому что, унижаясь, получают ни с чем не сравнимое чувственное наслаждение… Каждого, кто жил среди русских, поражает, как женщины помыкают мужчинами. Они, похоже, получают чуть ли не плотское наслаждение, унижая мужчин на людях; манера разговаривать у них сварливая и грубая; мужчины терпят от них такое обращение, какое стерпел бы мало кто из англичан; видишь, как лица мужчин наливаются кровью от женских колкостей, но ответить на оскорбления они даже не пытаются — они по-женски пассивны, слезливы...

О проспектах
Невский проспект. Он грязный, унылый, запущенный. Очень широкий и очень прямой. По обеим его сторонам невысокие однообразные дома, краска на них пожухла, в архитектурном отношении они мало интересны. Можно подумать, Невский проспект застраивали кто во что горазд, вид у него — хоть мы и знаем, что строители строго следовали плану, — какой-то незавершенный: он напоминает улицу где-нибудь на западе Америки, наспех построенную в разгар бума и захиревшую, когда бум прошел. Витрины магазинов забиты жалкими изделиями. Нераспроданные товары разорившихся пригородных лавчонок Вены или Берлина — вот что они напоминают.
О пассионарности
Русские вечно твердят, что миру точно так же не дано понять их, как им самих себя. Они слегка кичатся своей загадочностью и постоянно разглагольствуют о ней. Не берусь объяснить вещи, объявленные множеством людей необъяснимыми, однако задаюсь вопросом: а что, если отгадка скорее проста, нежели сложна. Есть нечто примитивное в том, как безраздельно властвует над русскими чувство. У англичан, к примеру, характер — это прочная основа, чувства влияют на нее, но и она в свою очередь оказывает на них воздействие; похоже, что русских любое чувство захватывает всецело, они полностью подчиняются ему.

О Петербурге
Петроград. Вечерами он куда красивее. Здешние каналы удивительно своеобразны, и хотя порой в них можно уловить сходство с венецианскими или амстердамскими, оно лишь подчеркивает их отличие. Неяркие, приглушенные краски. Близкие к пастельным, но такие нежные, какие художникам редко удается передать: туманно-голубые и тускло-розовые тона, как на эскизах Кантен де Латура, зеленые и желтые, как сердцевина розы. Они пробуждают те же чувства, что французская музыка восемнадцатого века с ее пронизанным грустью весельем. От каналов веет тишиной, бесхитростностью и наивностью; этот фон представляет отрадный контраст русским с их необузданным воображением и буйными страстями.