?

Log in

No account? Create an account
Девочки с возрастом тупеют, а мальчики умнеют.
zheniavasilievv
Новости через 2 года: Сегодня нашла еще одно твердое подтверждение моя мысль о том, мальчики с возрастом умнеют, а девочки тупеют. Павлик получил по сочинению 93 балла. Чудовищное отставание в интеллекте перед Аней в возрасте 5 лет, завершилось интеллектуальным разгромом женского пола в рамках нашей семьи. И хотя Аня получила все пятерки в сессии, очевидно, что у нее нет естественной тяги к знаниям, как у Павлика.



Вообще, если отбросить всякую политкорректную чушь и результаты IQ (тут паритет), то очевидно, что мужчины в среднем умнее, чем женщины. Пациенты - МММ, данубасские пенсионерки, адепты Джуны - в подавляющем большинстве фемины. Почти все знаменитые философы мужчины, из 1000 лучших писателей, художников, ученых, режиссеров - 80-90% мужчины.



При этом лично я признаю, что несколько десятков, а то и сотен миллионов женщин во всем мире умнее, чем я.

Просто голая правда, ничего более того.






http://zheniavasilievv.livejournal.com/561192.html?thread=2623272



Вот и закончилась школа у старшей дочки. ЭГЭ по трем экзаменам – 70, 52 и 51 балла. Русский язык, история и математика. В сущности – ЦУСИМА.

Дочка научилась говорить в год. В 1,5 года она свободно говорила сложноподчиненными предложениями. В 2 года наизусть декламировала “Айболита”, “Мойдодыра”, многостраничные стихи вообще. В школе в начальных классах училась хорошо. Потом посыпались тройки. С каждым годом, несмотря на кучу репетиторов оценки становились все хуже и хуже. А закончилось все ужасно. Судя по всему, ее не возьмут ни на одно бесплатное отделение.

Сын на 2 года младше ее. Сдал уже 2 экзамена ГИА. Пятерка и почти пятерка. Математика и русский. Судя по всему, по истории и географии у него тоже пятерки будут.

Сын до 3-х лет не говорил вообще - мычал. В 7 лет еле-еле складывал слова в простые предложения. В начальной школе был град троек. Еще в 10 лет речь его оставалась очень нескладной.

К пятому классу тройки у него исчезли. К 9-му четверки стали отступать перед плотным строем пятерок. Я бы не стал муссировать этот частный случай, если бы не видел, как часто и бесповоротно бывшие отличницы отступали перед вчерашними хорошистами-мальчиками и в школе, и, особенно, в ВУЗах. По моим наблюдениям в карьере, в любой почти профессии, женщины постепенно отступают перед мужчинами. Даже перед даже бывшими мальчиками-троечниками.

Примеров такой рокировки я наблюдал в жизни массу. МАССУ, ЧУДОВИЩНОЕ КОЛИЧЕСТВО ПРИМЕРОВ я видел. Я не утверждаю, что мужчины умнее, чем женщины. Тем более, не говорю, что мудрее. Я знаю, что есть миллионы, сотни миллионов женщин, которые умнее, чем я. Тем не менее, факт постепенного женского отупения в сравнении с мужчинами – для меня неоспорим. Уж, извините. Отчего это происходит?

У меня есть свои догадки на этот счет. Но хотелось бы услышать Ваше мнение, о, друзья.
Poll #2013582 Интеллект

Кто умнее становиться с возрастом. Мальчики или девочки.

Мальчики
3(100.0%)
Девочки
0(0.0%)
Нет разницы
0(0.0%)

Эксперимент с матюками закончен.
zheniavasilievv
Рейтинг за эту ночь вырос всего на 1 пункт. Идея себя исчерпала. За 5 дней рейтинг, впрочем, подскочил аж на 550 мест.

Почему кинокритика во Франции - богоугодное дело, а в США и России - безблагодатное.
zheniavasilievv
http://kinoart.ru/blogs/dzhonatan-rozenbaum-tsenyu-v-kritike-tochnost-no-ne-ob-ektivnost

«У нас был Андре Базен, а у американцев – Джонатан Розенбаум», – сказал Жан-Люк Годар. На 50-м Viennale Вика Смирнова встретилась с одним из самых влиятельных американских кинокритиков, экс-обозревателем Chicago Reader, чтобы поговорить об этой странной профессии – думать, говорить и писать про кино.

Вика Смирнова. Я бы предложила начать наш разговор с фильма «Комната 237» Родни Ашера, который был показан на Viennale. В этом фильме пять критиков предлагают собственные интерпретации кубриковского «Сияния»: псевдопсихоаналитическую (Кубрик снял фильм про Холокост), псевдопсихологическую (фильм имеет автобиографический характер и свидетельствует об усталости Кубрика от самого себя).

Джонатан Розенбаум. Забавно, что критик так прямо и говорит: «Он просто скучал».

ВС. Поэтому я и называю их псевдоинтерпретациями.

ДР. Там есть еще версия, основной аргумент которой – несоответствие того, что мы видим, реальной гостинице. Нам говорят: в этом кадре герой смотрит в окно, но если следовать плану отеля, то там нет окна.

ВС. Да, назовем эту версию псевдосемиотической.

ДР. При этом автор никак не комментирует сказанное, он просто парит над схваткой.

ВС. И его отсутствие производит странный эффект. Либо это своего рода ирония (довольно жалкого свойства), либо это на самом деле его представление об исчерпывающем высказывании. Вам не кажется, что этот гротескный портрет некоторым образом отражает положение дел в кинокритике? С одной стороны, условно академический подход (попытка сохранить объективность любой ценой), с другой – пристегивание к тому, что Бордуэлл называет Большой теорией (психоанализ, психология и пр.). Кажется, кинокритика – по-прежнему очень сомнительное ремесло. Как если бы автор постоянно испытывает обсессию, потому что – вынужденно или нет – пользуется чужим языком (неважно, философским, психоаналитическим и пр.). Однако ведь то же самое происходит и с его предметом. В конце концов, осуществил же Годар свою мечту стать романистом, снимая кино.

ДР. Я думаю, это зависит от того, о какой культуре идет речь. Во Франции быть критиком едва ли проблема. Возможно, это все еще подозрительное занятие в России и Соединенных Штатах.

ВС. Если критика – это попытка определить границы, за которыми высказывание становится невозможным, то человек, занимающийся кино, напоминает канатоходца, балансирующего над пропастью. Во многом потому что кино все-таки слишком сильно связано с жизнью. В каком-то смысле это сверхсинтетическое искусство. Сколько бы борцы за академическую чистоту не доказывали обратное.

ДР. Мой любимый американский кинокритик – Мэнни Фарбер. Так вот, для него кинокритика – это прежде всего искусство. И когда вы читаете Фарбера, ваше собственное суждение кажется вам вторичным, потому что он пишет таким странным способом, что ты уже не знаешь, нравится тебе фильм или нет. Я думаю, это очень интересный способ письма. Мои собственные усилия всегда состояли в том, чтобы сделать кинокритику релевантной таким практикам, как литература о философии или о политике. Я всегда пытался не выделять ее в отдельную сферу, но видеть в ней то, что соединяет кино с жизнью, с миром.

Мэнни Фарбер, Хайнер Мюллер, Жан-Люк Годар. Калифорния, 70-е. Фото Вима Вендерса
ВС. Это означает, что вы всегда были далеки от академической объективности.

ДР. Так и есть. Когда я только начал писать о кино – а это был конец 50-х – у меня не было возможности делать карьеру в университете. И знаете, я даже рад этому. Во-первых, потому что знаком со многими, кто делал карьеру, писал диссертации и при этом не знал кино, не любил его. Во-вторых: потому что нередко университетская критика была импортом из других дисциплин, и в итоге фильм оказывался как бы вторичным, необязательным.
Для меня же все было наоборот. Я рос с кино, таким образом, я никогда не нуждался в том, чтобы специально его учить. Можно сказать, что моим учителем был Анри Ланглуа. Конечно, это был очень несистематический учитель, но в его отношении к кинематографу было важно то, как он умел помещать вещи рядом, не изолируя их в отдельную сферу. И говоря о фильме, он одновременно говорил сразу о многом. Для него не существовало кино как специфического языка, в лингвистическом смысле этого слова. Кинокритика Ланглуа была образом жизни, образом мысли; дискурсом, позволявшим выражать его отношение к миру.
Вы, конечно же, знаете, что ни Годар, ни Риветт, ни Трюффо не посещали никаких специальных киношкол. При этом они, как истинные французы, были чрезвычайно образованы, знали греческих поэтов и многие другие вещи… но никогда не были академическими людьми, и когда кто-то из них порой пытался выглядеть академиком, это выходило неуклюже и неубедительно.

ВС. Я часто привожу студентам пример из бордуэлловского разбора Хичкока. Помните, тот момент из «Подозрения», когда полицейский дважды смотрит на модернистский этюд и его лицо выражает недоумение. Бордуэлл, ссылаясь на исследование, посвященное модернистской живописи в кино, считает, что картина свидетельствует о виновности героя Кэрри Гранта. Потому что модернистский субъект расколот и трансгрессивен. В то же время имеется куда более естественное объяснение этой сцены, адресованной скорее зрительскому взгляду и хичкоковской игре в «подозрение». Однако поскольку Бордуэлл не любит Большие теории, он предпочитает объяснить этот момент изнутри. По-моему, есть нечто искусственное в том, чтобы «не пользоваться чужим языком, языком из «чужого лагеря». Тем более, что в случае Хичкока этот лагерь (психоанализ) не был ему чужим.

ДР. Вы должны иметь в виду, что я – журналист, а не академик. Большинство моих коллег-журналистов никогда не читали академических книг, я же читал некоторые, но каждый раз брал оттуда лишь то, чем мог бы воспользоваться. Что же касается Джеймса Бордуэлла... единственная вещь, которую я нахожу у него ценной, – это его исследование, посвященное Дрейеру. И то только в узко специфическом ключе – там, где он говорит о движении камеры в кадре. Я, может быть, скажу странную вещь, но наиболее недооцененным в критике является информация. Многие не считают ее за ценность, но для меня это очень важно, ведь фактически вы становитесь критиком, чтобы узнать вещи, которые не знали о фильме.

Серж Даней

ВС. Много лет назад Даней предложил свой метод письма. Фактически он дал язык, позволявший оставаться захваченным или, как сказал бы Барт, соблазненным фильмом, и в то же время жить на границе, не идентифицируясь с фильмом как с целым, но только с фрагментом. «Чтобы не попасть в плен ни к какому восхитительному изображению». Кристиан Метц в «Воображаемом означающем» пытался нащупать подход, исходя из привилегированного положения воображаемого в кино, из невозможности преодолеть эмпатию…
ДР. Знаете, мне повезло, и я знал каждого из них лично. Кристиан Метц – очень милый человек, однако я никогда не находил его полезным в своей работе. Даней же был первым, кто обратил внимание на язык телевидения, на перспективы этого языка, которые, к сожалению, не реализовались. Он продемонстрировал, как телевизионные образы, приватизируя все возможные реакции и точки зрения на предмет, формируют поле, недоступное для критического высказывания. И, конечно, он открыл для европейского зрителя много азиатского и ближневосточного кино.

ВС. Расскажите о том, как вы познакомились.

ДР. Это было в Нью-Йорке. У нас был общий друг, французский режиссер, которая много лет работала редактором, снимала экспериментальное кино, а потом вышла замуж за человека, владевшего двумя крупнейшими артхаусными кинотеатрами. В одном из этих кинотеатров мы с ней работали над программой Жака Риветта, чья ретроспектива была очень важна для меня как критика. Там мы и познакомились с Сержем. Он предложил мне стать нью-йоркским корреспондентом «Кайе дю синема». Вместе с ним мы делали программу, которая называлась «Возможно Америка» (Maybe America), интервьюировали Брайана де Пальму, занимались уймой других вещей. В то время я вместе с Джимом Хоберманом работал над книгой “Rocky Horror picture show”. Мы устроили показ, и Даней был так увлечен этим, что предложил опубликовать часть книги в «Кайе». И «Кайе» действительно опубликовало одно эссе, однако сразу после этого Даней ушел в «Либерасьон», а новый редактор не захотел продолжить проект. Я тогда работал фриланс и чтобы сотрудничать с «Кайе» отказался от других предложений. Но они не хотели платить, и я был ужасно деморализован. Позже, когда они готовили номер об Орсоне Уэллсе, и спросили – нет ли у меня интервью, я сказал «да», и это была ложь. Я подумал, что если соглашусь, то они выплатят мне, то, что должны. Наверное, не стоило так поступать, но я был рассержен и после этого не так много для них писал. С Данеем же мы по-прежнему были друзьями. Когда он снова приехал в Нью-Йорк, мы обсуждали планы будущего журнала («Трафика» – прим. В.С.) . К сожалению, вскоре он умер. Потом я писал для «Трафика», в том, числе и эссе об американском кино. После смерти Данея меня попросили стать консультативным редактором, найти им авторов из Канады или Америки.

ВС. А что, по-вашему, произошло с «Кайе»? Вы сказали, что в нынешнем варианте оно вам не интересно.

ДР. Думаю, они оказались заложниками собственной репутации. Я был расстроен, когда они стали продвигать Майкла Чимино с его «Охотником на оленей». Я лично считаю его фашистом.

Но они, если любят один фильм, обязательно должны любить и другой. Я кстати никогда не был большим поклонником де Пальмы, в отличие от Данея не испытывал большого энтузиазма в отношении Копполы. Однако мы постоянно обсуждали это. Нам обоим было интересно понять, что ему нравится в американском кино, а мне – во французском. На меня большое влияние оказал Жак Риветт и еще Роберт Крамер – не уверен, что вы знаете это имя. Он был весьма радикальным американским режиссером, снимавшем политическое кино в Париже. Его очень любили во времена маоистского «Кайе».

ВС. В чем для вас разница между американским и французским типами синефилии?

ДР. Разница в том, что французы любят американское кино за ту французскость, которую они в нем находят. Я, как вы знаете, рос с американским кино и только потом открыл его заново через французских критиков. И хотя я люблю многих, из тех американских фильмов, которые любят французы, я, например, никогда не мог понять любви Данея к Энтони Манну…

ВС. Ну у Данея же была своя идея фикс: движение как суть кинематографического, поэтому он так восхищался «Джинджер и Фред» Феллини.

ДР. Кстати, именно поэтому он любил Жака Тати, так же сильно, как я. Это та вещь, которую я мог разделить. И наоборот, его метафоры из области тенниса никогда не были мне интересны.

ВС. Их много в статье о Параджанове.

ДР. После Данея многие критики полюбили теннисные метафоры.

ВС. Недавно, обсуждая программу венского фестиваля, очень ровную и продуманную, мы говорили о том, что это заслуга директора, обладающего не только хорошим вкусом, но и очень грамотным подходом к запросам аудитории.

Д. Р.: Я думаю, дело в том, что Ханс тонкий критик и одновременно очень правильный арт-менеджер. В сущности, его позиция близка к той, которая была у Анри Ланглуа. Он делает фестиваль, где есть и достойный мейнстрим, и экспериментальное кино. Ему удается показать все значимые премьеры Канн и Венеции, полную ретроспективу Фрица Ланга, Джеймса Беннинга…

ВС. ...и прекрасных португальских режиссеров – например, всего Мозоша. Меня поразили огромные очереди у касс. Сколько людей приходят смотреть документальное кино.

Мануэль Мозош. «Руины», 2009

ДР. Я приезжал сюда много раз, и с каждым годом число зрителей увеличивается. Думаю, Viennale удалось воспитать аудиторию, в том, числе благодаря очень демократичной позиции отборщиков.

ВС. Именно демократичной, а не компромиссной в эстетическом смысле.

ДР. Не много фестивальных директоров делают это.

ВС. У вас есть представление об идеальном фестивале?

ДР. Лучший фестиваль, который я когда-либо посещал, был Аргентинский Фестиваль независимого кино в Буэнос-Айресе. Я делал программу, посвященную старым фильмам. Идея состояла в том, чтобы пригласить кинокритиков, режиссеров и программных директоров отбирать картины, многие из которых были либо совершенно неизвестны, или даже запрещены для показа. У нас была своего рода договоренность – не ставить названия в каталог, не объявлять «нелегальные фильмы». Правда, потом директор – он, знаете ли, человек весьма эксцентричный – привел с собой людей из Буэнос-Айреса и всех нас уволили. И если бы мне пришлось делать это еще раз, я уже не заполучил бы того же Раймона Беллура. Однако для меня это был один из лучших фестивалей, потому что он пригласил кинокритиков, фактически поставил критика на место режиссера. Что законно, ведь именно критик создает режиссеру имя.

ВС. Интересно и то, как фестивали влияют на критика. Я, скажем, знаю критиков, которые делают фестивали, возвращают из забвения имена и целые регионы. При этом часто их культуртрегерская позиция выражается словами «Самые маргинальные авторы и есть самые важные». Может быть, я упрощаю, но мне кажется странным называть Михаэля Ханеке буржуазным, потому что его наградили в Каннах. Во многом эта позиция инспирирована фестивалем как институтом по производству собственных звезд.

Джеймс Беннинг, Easy Rider, 2012

ДР. Знаете, когда Сергей Параджанов приехал в Роттердам, его спросили, кого он ценит из современных ему режиссеров. Он сказал, что Бунюэль для него слишком буржуазен. Единственным режиссером, для которого он сделал исключение, был Пазолини.
ВС. Жалко, что он не назвал Пазолини буржуазным.

ДР. В некотором смысле Пазолини был сверхбуржуазен. А с Бунюэлем получилось забавно, хотя конечно, понятно, почему Параджанов назвал его буржуа: он слишком хорошо знал тех, о ком он снимал. Однако, заметьте, такого рода снобизм свойственен именно радикальным авангардистам. В 1983 я написал книгу о независимом экспериментальном кино. Предполагалось, что это будет первая книга в большой ежегодной серии. Так вот, я обнаружил, что каждый, кому я посвятил главу, стал моим другом. Те же, о ком я не написал, возненавидели меня.

ВС. Очень естественная позиция.

ДР. Я тридцать лет работал в газете и не мог притворяться, что у каждого фильма равные шансы на внимание публики. Просто потому, что одни картины имеют многомиллионные бюджеты и рекламные кампании, а другие не имеют рекламы вообще и нуждаются в дополнительной помощи. Но, в то же самое время, я не мог бы поддерживать экспериментальное кино, только на том основании, что оно не мейнстрим.

ВС. Или говорить, что вот есть Апичатпонг Вирасетакун, и он единственный, кто воплощает самое радикальное в современном кино. Я совсем не против Вирасетакуна, я люблю его фильмы, может быть, не последние, но…

ДР. Я люблю и последние фильмы, но хочу привести вам другой пример. Вы, я уверен, знаете Йонаса Мекаса. Когда я был в Нью-йоркской киношколе, я наблюдал людей, которые регулярно приезжали к нему. Толпы, которые приходили вчера и придут сегодня. Это напоминало церковную дисциплину: почему Вы не были в церкви в воскресенье? Либо вы по воскресеньям в церкви, либо вы к ней не относитесь. Так и здесь. При этом у Мекаса вам никогда не показывали Хичкока, потому что они не рассматривали его как серьезного режиссера. Это какое-то сумасшествие! Про Кена Джейкобса Мекас говорил так, что тот казался абсолютно аполитичным. У них было огромное количество показов, но Фрица Ланга никогда не было в списке. Правда, потом они сказали, что список временный, и возможно, Ланг будет несколько позже. Но пока - нет. У меня было интервью с Мекасом, и я спросил его: «Вам не кажется, что вы банкир?» И хотя он был открыт к обсуждению, я понял, что в этих стенах не позволено быть туристом. Либо вы ученик, либо вы не принадлежите этому миру.

ВС. Турист тоже был одной из любимых метафор Данея…

ДР. Педро Кошта, которого я очень люблю, рассказывал, как Жан-Мари Штрауб однажды сказал за просмотром какого-то фильма Криса Маркера: «Взгляните на небо. Маркер смотрит на него взглядом туриста». И я подумал, ведь это прекрасно. Это же можно сказать о Тати, который был великим режиссером, потому, что он был великим туристом. Знаете, очень забавно, что Штрауб, который всегда представал как самый радикальный режиссер, был одним из самых больших консерваторов.

ВС. В одном из ваших интервью вы сказали, что не понимаете, почему Чаплина никогда не рассматривали как интеллектуального режиссера. Вы действительно так считаете?

ДР. По крайней мере, в США и в Англии у Чаплина сохраняется подобная репутация. Его считают великим исполнителем и примитивным режиссером, который ничего не знал о методах и вечно делал что-нибудь не так. На самом деле, все великие режиссеры заново изобретали кино. И Чаплин является прекрасным, необыкновенным примером этого изобретения заново. Помните его самую известную сцену в «Огнях большого города»? Формально она действительно неправильно смонтирована. Каждый раз вы как будто бы видите девушку из-за его спины. Однако это не имеет значения! Я всегда говорю, что «Огни большого города» величайший фильм в мире… Кстати, Штрауб сказал и другую интересную вещь (может быть, самую интересную из всего, что он когда-либо говорил) – что Чаплин был величайшим редактором в истории кино, потому что он всегда точно знал, когда действие начинается и когда заканчивается.

ВС. Удивительно, что Чаплина считают режиссером сентиментальным и чуть ли не гуманистом. Хотя еще в 1921 году Луи Деллюк сказал: «Чаплин не имеет дело с аксессуарами, потому что он сам аксессуар». Помните начало «Золотой лихорадки»? Чаплин беспечно шагает в гору, а за ним столь же беспечно шагает медведь. Саспенс заканчивается, когда медведь сворачивает в берлогу. По-моему, трудно найти более абстрактного режиссера, который только и делает, что показывает, как смысл завязывается и разрушается у нас на глазах. Поэтому, пытаясь опереться на трость, персонаж буквально ныряет в пустоту.

ДР. Я тоже думаю, что Чаплин был очень тонким и умным режиссером, но с ним произошла странная штука. Считалось, раз Чаплин был самым известным человеком Викторианской эпохи, то он был технически наивен. Это, конечно, не так – Чаплин не был наивен. Но важно другое: для Чаплина - и это доказывает вся его карьера - было важно существовать в постоянном диалоге с аудиторией. Его первое выступление состоялось в возрасте четырех лет. Даже став лос-анджелесским мультимиллионером, он переодевался и проводил дни в бедных кварталах, наблюдая за тем, как живут люди. Это было непрекращающееся исследование. И мне кажется, проблемы многих современных режиссеров в том, что, владея чисто технической стороной своего ремесла, они остаются интеллектуально беспомощны. Поэтому я так пропагандирую Чаплина.

ВС. Интересно, что в 60-е, благодаря Анри Ланглуа, Бастер Китон был открыт как самый большой интеллектуал кино. Чаплин же упустил эту возможность.

Анри Ланглуа

ДР. Да. Китон стал модным, а Чаплин нет. Вы знаете, Жак Тати не любил Чаплина, и я понимаю, почему. Чаплин был звездой. А Тати не любил звезд и считал, что каждый человек может быть смешным. У Тати даже была идея сделать фильм без дядюшки Юло, и только коммерческие причины помешали ему ее осуществить. То есть, формально у Тати были причины предпочитать Чаплину – Китона.

ВС. Но ведь когда-то и Китон был звездой. И если говорить о Чаплине, то у него нет ничего, кроме бесконечного балансирования, бесконечного удерживания людей и предметов от собственной значимости… И в этом увиливании - интеллектуальная глубина и невероятная демократичность чаплиновской комедии, ее открытость всем возрастам. Без исключения.
ДР. Я понимаю, что вы хотите сказать, но ведь Тати был гением, но не был интеллектуалом. Когда я брал у него интервью, он сказал: «У сэра Чаплина была шутка о Гитлере, so what?»

ВС. Не так давно Вы написали книгу «Существенное кино» (Essential cinema). Это история кино от Джонатана Розенбаума?

ДР. Я бы сказал, что это коллекция эссе. Думаю, назвать эту книгу историей кино было бы неправильно, хотя я действительно даю хронологический список своих любимых фильмов.

ВС. Нет ли в этом бессознательной попытки сказать, что любая академическая история кино утопична, если не невозможна?

ДР. Хорошо, вернемся к проблеме науки. Наука требует объективности, в кинокритике же объективность не только невозможна, но и нежелательна. Полагать, что вы можете писать объективно, все равно, что считать себя Господом Богом. Как если бы вы могли быть одновременно внутри и снаружи. Но это же миф. И я думаю, что усилие академической критики быть во что бы то ни стало объективной – утопично. При этом я ценю в критике точность и строгость – но не научную объективность.

ВС. У Ролана Барта есть небольшой пассаж, который называется «А вдруг я не читал?». Книга, которую я не читал и о которой мне часто говорят еще прежде, чем я успеваю ее прочесть (отчего, быть может, я ее и не читаю), существует наравне с другими: по-своему уясняется, запоминается, воздействует на меня. Разве мы не вольны воспринимать текст вне всякой буквы? Человек, который является профессиональным критиком, сознательно помещает себя в положение любителя.

ДР. Я думаю, что это прекрасно, любить кино так, как Барт любил литературу. Он также сказал, - и я очень люблю это фразу – никто не читает каждое слово в книге. Но это другой вектор разговора о субъективности. Барт говорит, что субъективность необходима. Правда, очень важно и то, как вы представляете себе субъективность и как вы справляетесь с ней. Первая книга, которую я написал, и которая все еще является для меня самой важной, не была критической. Это была автобиография, посвященная моему опыту кинозрителя, времени, когда мне было 10 лет. Как я вам уже говорил, я мечтал быть писателем, но в то время я не мог заработать литературой. Позже, когда я стал критиком, этот опыт субъективности мне пригодился. Разумеется, многие из моих оппонентов обвиняют меня в том, что я потакаю своим желаниям. Но ведь я не стремлюсь к их объективности. Знаете, однажды в разговоре Жан-Люк Годар сказал замечательную вещь: «Я хочу, чтобы меня воспринимали, как самолет, а не аэропорт». Я всегда

Хотят ли русские войны?
zheniavasilievv
http://snob.ru/profile/29534/blog/93447


Poll #2013595 Хотят ли русские войны

Хотят ли русские войны?

Хотят
2(33.3%)
Не хотят
4(66.7%)


Конечно, хотят.

Кого мы пытаемся обмануть? Давайте признаем: мы снаружи выглядим совсем не так, как изнутри.

Когда мы подходим к зеркалу и смотрим сами в себя, то умиляемся: какое мы милашко! И не понимаем: почему это все вокруг так нас боятся? Ощетились военными базами, пактами, НАТО, ПРО, наращивают военные бюджеты и снимают фильмы исключительно о том, как победить русских. Стараются себя подбодрить и приготовиться к неизбежному.

Нет, ну что вы! Мы же, русские, такие миролюбивые. У нас, это… теплота сердец! Мы такие, как это… добрые! Радушные, щедрые, у нас душа настежь! Мы любому незнакомцу отдадим последнюю рубашку и все такое. Вот что мы представляем себе, когда читаем или слышим знакомое словосочетание «загадочная русская душа».

И совсем не понимаем, что наши соседи, живут ли они за речкой или за океаном, при словах «загадочная русская душа» представляют себе совсем другую картинку: еще вчера ты пил с ним демократичный скотч и закусывал общечеловеческим бутербродом, а сегодня спозаранку в сенцах с тоталитарным топором на плече и смотришь загадочно. Русская душа в тебе проснулась.

Наше представление о самих себе ни на йоту не совпадает с тем впечатлением, которое мы производим на окружающих. Возможно, повинна в этом российская историческая наука, от Карамзина и далее. Особенно далее. Чем далее, тем добрее и безобиднее становились наши предки в интерпретации наших историков.

В советских школах нам вдолбили в мозги, что жили в лесах да по берегам рек мирные трудолюбивые славяне. Никого не трогали, починяли примус. Занимались подсечным земледелием. Подсекут деревья в никому не нужной чащобе, спалят, ну и пашут на золе. Истощится почва — дальше идут, леса подсекать. Ни на кого не нападают, ни боже мой.

А вокруг — супостаты. Только и дело у них: грабить мирных славян. Печенеги-половцы, псы-рыцари, татары, викинги, чеченцы, неандертальцы, коми, остяки и французы: все ходили на Русь. Только негры, пожалуй, не нападали. За это мы негров любим и если бьем, то не до смерти. Но это я забегаю вперед. И все подряд ловили бедных славян, беспомощных, беззащитных, и продавали в рабство. От того и имя раба на англицкий манер — слейв, славянин, то бишь.

И вот эти мирные земледельцы-славяне стали основными предками русских. Русские же, как и предки их, славяне, тоже мирные земледельцы. Ни с кем не воюют, ни на кого не нападают, иногда только, если их сильно разозлить, выходят на защиту отечества. Защитят и опять — в лес. Подсекают. Чисто чтобы вспахать. Подсекали, подсекали и таким вот макаром заняли большую часть огромного континента, и везде поставили свои засеки — от Бреста до Владивостока. Но не агрессоры, не завоеватели, нет! Просто землепашцы. Землю пахали. И тундру пахали, и пустыню Каракум.

Очень напоминают русские в этой своей самопрезентации другой великий народ. Жили когда-то на русской земле готы. Они тоже всегда о себе так говорили: мы, готы, мирные землепашцы. Нам бы землицы чуток. Мы же сами не свои до того, чтобы только пахать да сеять, пахать да сеять. Мы любим хлеб, мы даже слово это — хлеб — придумали. Когда-нибудь мы найдем свою землю обетованную, и будем сидеть на земле, будем пахать, поставим избы с плетенными оградами, а вокруг сады, благолепие. И готские красные девы поют, звеня русским златом. И мы поем и семечки кушаем.

А пока судьба у нас такая, что приходится воевать.

Готы-землепашцы с боями прошли всю Европу насквозь, вдоль и поперек, от Скандинавии до Кубани, от Кавказа до Испании. В союзе с другими «землепашцами», вандалами, даже северную Африку захватили. Разрушили Римскую империю и создали на ее обломках свою империю, готскую. И учредили современный мир, такой, каким мы его получили. Но это отдельная история.

А вот что сейчас хочу сказать: в собственных своих представлениях, в песнях и легендах, готы, похоже, всегда оставались миролюбивыми хлеборобами. Они и сами верили в то, что вот еще немного, еще чуть-чуть, и кончится война, и начнется сплошная пастораль и идиллия. Да только не дожили они до этого светлого дня.

В представлении же сожительствовавших с готами племен и народов, это были сущие волки, машины для войны и убийства.

Вот такая, понимаете ли, несправедливость.

Я думаю, мы, русские, многое унаследовали от готов. И земли державы Германариха, от Калининграда до Крыма, и главные в русском языке слова: хлеб, меч, буква. И жалостливую самопрезентацию.

Ведь что отличало и отличает славян, русских, от прочих разбойников, вроде норманнов, тюрков, немцев, американцев и сомалийцев? Прочие разбойники гордятся и хвалятся своим воинственным духом, часто весьма преувеличивая его. А готы и русские смотрят в пол, мнут в руках шапку: где уж нам-то, сермяжным, воевать с вашим блистательным лыцарством? Нам бы соху, да чуток землицы.

И грабят Рим, жгут Берлин, заходят в Париж.

Соха, наверное, поломалась, чего уж тут.

Если очень коротко, то непредвзятое изучение исторических источников показывает: предки славян, а далее и славяне и прочие предки русских, все как на подбор были те еще «хлеборобы». Не менее прочих других племен занимались грабежами и войнами. Сбивает с толку «оборонительная» риторика при «наступательной» практике, известная с древних летописных времен. Но то, видать, просто готская информационная технология. Пропаганда.

Можно поискать и найти в истории примеры обратного, когда за агрессивно-наступательной риторикой скрывалась оборонительная и полная страха за свое существования позиция племени, народа и государства. Так слабая муха мимикрирует под жалонесущую убийцу-осу. А иной милый цветочек оказывается безжалостным хищником.

Пропаганду выдумали не люди. Природа полна пропаганды. Никогда не верь пропаганде, детко. Как только ты поверило пропаганде, любой — ты пропало. Все, что ты знаешь — ложь.

В своем мирном землепашеском пути по Евразии русские собрали в союз (в апогее своем ставший Советским) многие еще иные «мирные» и «землепашеские» народы. Все они были такие отъявленные землепашцы, что палец в рот никому не клади. Но самыми мирными и хлеборобными в этом союзе всегда оставались русские. Русские — вне конкуренции. Потому Запад и называл всех вместе советских одним словом — русские. Как ранее Рим называл все вместе племена, поднявшиеся на востоке — готы. А потом гунны. И, кстати, так и не понял до конца, какая между ними разница, не успел разобраться — умер.

Историческая память и теперь говорит Западу: когда на Востоке собираются в союз мирные землепашцы, то цель у такого союза всегда одна — будут грабить. Чаще всего сделают это так, что сами предстанут в истории невинной жертвой, подвергшейся внезапному нападению, а на Рим навешают всех собак. И волчицу вздернут над Капитолием за левую заднюю ногу.

А называется этот союз готским, гуннским, русским, советским или таможенным — Запад даже разбираться не хочет. Помнит, что все равно не успеет. Да и какая разница. Лучше попытаться любой такой союз придушить и разрушить. Давайте, этих, как их там, остроготы? Во! Давайте их на других натравим, на везеготов! А кто победит? Да какая нам разница? Для нас, для римлян, все готы на одно лицо. Главное, чтобы они больше и чаще убивали друг друга. А там, на небесах, пусть их готский бог разбирает, где у него остроготы, а где везеготы. Чем дольше придурки героически убивают друг друга, тем дальше наша римская гибель и полный конец фильма.

Это очень хитрая политика. Но она приносит только отсрочку. Рим кончает всегда одинаково. Готы всегда побеждают.

Относительно хлеборобности прочих племен, хочу особо заметить, повторить и усилить мысль: в этом союзе мирных землепашцев русские всегда играли, играют и будут играть ведущую роль. Потому что они самые мирные, в этом смысле. То есть, наоборот, если кто не понял, о чем я.

Например, при мысли о разных народах Российской Федерации, если задать вам вопрос, кто же самые злые, агрессивные, свободолюбивые — матрица выдает готовый блок-ответ: чеченцы. Чеченцы они такие, ух, гордые. А русские, ну, такие, мягкие, спокойные, вообще, ну, между нами говоря — тюфяки. Одно слово, мужик, Ванька. Или вот еще новое слово — ватник.

Такова пропаганда, детко.

А какова практика?

А практика показывает, что сейчас и всегда чеченцы могут быть активными, агрессивными, вольными, только в отсутствие крепкого начальства. Как только у чеченцев появляется начальник, свой ли, назначенный ли, но достаточно жесткий — как волки превращаются в … эээ… ну, скажем, в лебедей. В прекрасных белых сказочных лебедей. И может даже показаться, что чеченцы трусливы. Но они не трусливы, нет. Они просто лояльны разумному руководству. Очень лояльны. Потому что по природе своей чеченцы сверхлояльный народ. Как австрийцы какие-нибудь, ничуть не меньше.

Про остальные народы я знаю меньше, поэтому ничего сказать не могу. Но сильно подозреваю, что многое такое можно было бы поведать и про иных башкиров с удмуртами.

А вот русские, которые становые русские, центровые (потому что чеченцы тоже русские, это понятно), они же никакому начальнику никогда по-настоящему не подчиняются. У каждого русского своя война. И есть сильное подозрение, что «миллион доносов» писали не потому, что боялись Иосифа Виссарионовича, а потому что каждый из миллиона решал свои локальные задачи, но так, чтобы потом все свалить и повесить на «проклятый сталинизм».

И вот еще что. Мы, русские, очень жадные. Но мы также очень хитрые. Когда несколько десятков миллионов немцев, стиснутых на неудобном куске территории в центре Европы, простодушно заявили свою доктрину Lebensraum, и захотели чуть-чуть расшириться, то получили в нос. Мы не только не дали им Lebensraum, но еще и Кенигсберг отобрали. А просто так, чтобы была молодцу наука.

Когда несколько десятков миллионов японцев, зажатых на нескольких неудобных и постоянно трясущихся островах, решили выйти в Азию чтобы там тоже немного пожить, то мы, хоть и не с первого раза (в первый раз была Цусима), но обломали их самурайский дух: теперь они снова сидят на островах и пишут нам протесты, когда какой-нибудь наш пьяный депутат или министр прилетает на Курильские острова («северные территории» в японской мечте).

Весь русский политический дух в постулате «хрен тебе, а не Кемска волость». Причем прямо сейчас мы можем даже не знать, что это за Кемска-волость, где она и зачем нам нужна. Но пусть будет. А там, может быть, когда-нибудь пригодится.

Прямо сейчас численность основного народа Российской Федерации, русских, вполне сравнима с численностью немцев. А численность всех вместе народов Российской Федерации вполне одинакова с населением Японии, состоящем практически из одних японцев. При этом Россия занимает площадь в сорок с плюсом раз большую, чем Германия, и в сорок с плюсом раз большую чем Япония.

Но ни Калининградскую область, ни Южные Курилы мы никому не отдадим. Даже не думайте. Потому что это именно нам, русским, нужно такое Lebensraum, какое и не снилось вашим доктринерам. До сих пор, даже и после отсоединения от нас большей части союзных «землепашцев», наша страна занимает первое место в мире по территории. И всего девятое — по населению. Нам нужно больше чем остальным, потому что мы — русские. И довольно этого.

А зачем нам оно, такое огромное жизненное пространство? А для русской тоски. Чтобы сесть вот так вот, посмотреть округ себя, и подумать: эх, широка страна моя родная! Не пройти-не проехать! Ветер воет, метель, степь да степь кругом. Не освоить такие дали обыкновенному человеку. Зато песни. И повести, и стихи. Вот оно, это русское мироощущение беспредельности бытия, служащего доказательством всемогущества Бога — это и есть загадочная русская душа в ее пространственном преломлении.

Мы арии, пускающие на волю белого коня и объявляющие своими все земли, по которым конь прогуляется за полный год; мы готы, везущие в своем обозе символическую «соху», в поиске земли будущего, идущие от конца к началу; мы, конечно же, землепашцы, но пашем не пепел лесов, а пепел империй и тщеты человеческого величия. Вот наша настоящая идентичность, сокровенная презентация, но это тайна, и вы никому не рассказывайте. А так, на людях — мы мирные люди. И даже бронепоезд сдали в металлолом, порезали за деньги МВФ по программе разоружения.

И, конечно, мы, как всегда, всех обманули. Деньги взяли, а бронепоезд построили новый, страшнее старого.

И все бы ничего. И никто бы не догадался. Никто бы ни о чем не догадывался до самого последнего момента удара на Рим, когда Риму уже поздно было бы догадываться и разбираться. Все бы так и думали, что мы мирные хлеборобы и трусливые ватники. Мы бы всех нахлебали бы.

Если бы не дороги.

То, что происходит на наших дорогах каждый день — не имеет ничего общего с поездкой из дома на работу. Это смертельные гонки на колесницах с сабельными остриями, привинченными к колесам. Это битва. Это война всех против всех.

Во всем остальном мире (кроме после-арийской Индии, пожалуй) преобладает оборонительный стиль вождения. То есть, водитель в первую очередь принимает во внимание риски. Они пропускают друг друга не потому, что вежливые, а потому что они жалкие трусы — боятся за свои жизни, за здоровье и имущество. Не хотят тратить силы в разборках со страховщиками.

Не то мы. Не для того мы покупаем машину, чтобы на ней ездить. А чтобы самоутверждаться. С риском для всего, что у нас есть. Ведь без риска нет для нас, готов и ариев, радости. У нас, единственных, принят наступательный стиль вождения. Мы пренебрегаем рисками, якобы ради выигрыша во времени. На самом деле не ради лишней минуты рискуем мы, а для того, чтобы доказать вот этому чудаку на пикапе, что он — лох.

Когда ты наконец доберешься до работы, ты хочешь думать, что ты — победитель. Хотя бы потому, что остался жив.

А чем ты займешься на работе до очередного витка кровавого ралли — пути обратно — совершенно не важно. Какая при этом нахрен экономика? Какое развитие?

На месте американцев я бы не провоцировал русских на войну. Вернее, я бы не стал на месте американцев поддаваться на провокации русских и начинать войну с русскими. Американцы думают, что могут грозить нам войной, а мы испугаемся и отступим. На самом деле мы не отступим. Они начнут войну, а закончим войну мы, как обычно. Дойдем до Вашингтона.

Посмотрите на этого лысеющего мужичка в растянутом шерстяном свитере, который на своем трофейном седане обогнал, подрезал и всячески уделал выскочку на не менее трофейном внедорожнике, на кольцевой автодороге, при скорости 140+ кэмэ в час, рискуя при этом жизнью своей жены, сидящей рядом, и троих детей на заднем сиденье, только потому, что внедорожник нетактично обошел его минутой ранее? И ведь игра еще не окончена — водитель внедорожника ослабил узел галстука и давит на газ, игнорируя вопли и хрипы юной своей любовницы, уже блюющей прямо себе в подол.

Это их вы хотели запугать войной?

Лучший футболист всех времен и народов
zheniavasilievv
Друзья, давайте выберем лучшего футболиста всех времен и народов. Голосовать можно за 8 футболистов. Лучший будет тот, кто набрал больше всего голосов

Poll #2013602 Лучший футболист всех времен и народов

Назовите лучшего футболисты всех времен и народов

Пеле
55(5.6%)
Рональдо-Зубастик
47(4.8%)
Марадона
79(8.1%)
Криштиану Роналду
35(3.6%)
Ромарио
3(0.3%)
Беккенбауэр
11(1.1%)
Зидан
54(5.5%)
Маттеус
8(0.8%)
Герд Мюллер
13(1.3%)
Гарринча
16(1.6%)
Платини
10(1.0%)
Эйсебио
9(0.9%)
Мальдини
17(1.7%)
Жиарзиньо
4(0.4%)
Бобби Чарльтон
5(0.5%)
Веретенников
14(1.4%)
Хави
11(1.1%)
Месси
78(8.0%)
Жюст Фонтен
2(0.2%)
Паоло Росси
4(0.4%)
Дино Дзофф
2(0.2%)
Бобби Мур
2(0.2%)
Ференц Пушкаш
9(0.9%)
Лев Яшин
60(6.2%)
Зико
5(0.5%)
Рональдиньо
32(3.3%)
Бубнов
45(4.6%)
Роберто Баджо
22(2.3%)
Кафу
1(0.1%)
Фабио Каннаваро
7(0.7%)
Фабио Гроссо
2(0.2%)
Марио Загалло
1(0.1%)
Нескенс
3(0.3%)
Кройфф
26(2.7%)
Марио Кэмпес
1(0.1%)
Ривелино
1(0.1%)
Черенков
33(3.4%)
Карлос Альберто
1(0.1%)
Роберто Карлос
18(1.8%)
Брайтнер
1(0.1%)
Блохин
13(1.3%)
Лилиам Тюрам
0(0.0%)
Шукер
3(0.3%)
Румменигге
5(0.5%)
Меацца
1(0.1%)
Гордон Бэнкс
2(0.2%)
Буффон
26(2.7%)
Оливер Канн
10(1.0%)
Шмейхель
5(0.5%)
Аршавин
14(1.4%)
Сбигнев Бонек
3(0.3%)
Ди Стефано
4(0.4%)
Пассарела
2(0.2%)
Франко Бареззи
2(0.2%)
Линекер
3(0.3%)
Дьялма Сантос
1(0.1%)
Нилтон Сантос
2(0.2%)
Шандор Кочиш
3(0.3%)
Уве Зеллер
1(0.1%)
Фабиано
1(0.1%)
Матерацци
3(0.3%)
Тостао
3(0.3%)
Андреас Бреме
3(0.3%)
Херст
4(0.4%)
Зепп Майер
2(0.2%)
Христо Стоичков
9(0.9%)
Вава
4(0.4%)
Фигу
10(1.0%)
Дессаи
3(0.3%)
Хаджи
7(0.7%)
Стрельцофф
17(1.7%)
Иньеста
11(1.1%)
Бергоми
2(0.2%)
Фритц Вальтер
2(0.2%)
Томас Бролин
4(0.4%)
Дасаев
11(1.1%)
Снайдер
2(0.2%)
Брайан Лаудруп
2(0.2%)
Майкл Лаудруп
2(0.2%)
Скиллачи
2(0.2%)
Сульшер
13(1.3%)
Беланов
10(1.0%)

Интеллект Насекомых, Врагов Человека - НЕДООЦЕНИЛИ
zheniavasilievv
Несколько лет назад узнал, что птицы произошли от динозавров, а насекомые - от раков и они не так тупы, как думалось. Это - страшная весть. Для меня насекомые - это хтонические, безжалостные существа без совести и смысла. Если бы насекомые были размером с корову - это это был Ад.

http://www.membrana.ru/particle/14397

Насекомые могут быть практически столь же умны, как крупные животные. Об этом говорит исследование, проведённое специалистами из Лондонского университета королевы Марии (Queen Mary, University of London) и Кембриджа (University of Cambridge).

Один миллиграмм веса и менее миллиона нервных клеток — таков мозг пчелы. Сложно представить, что на этой базе можно «выстроить» сколь-нибудь развитый ум. Для сравнения: у взрослого человека мозг весит примерно 1,3 килограмма и содержит 85 миллиардов нейронов.

Однако британцы полагают — размеры решают далеко не всё. Они составили компьютерные модели на основе информации об анатомии и физиологии нервных систем насекомых с главным упором на пчёл, а также учли в своей работе сведения о нескольких десятках умений данных созданий, их сложном поведении и обучении.

Смоделировав работу нейронных цепей, авторы работы высчитали, что для способности к простому счёту животному достаточно нескольких сотен нервных клеток. А для того чтобы обладать сознанием, нужно несколько тысяч клеток, добавляет Mail Online. Тут, правда, следует сделать оговорку, что сам термин «сознание» — довольно широкий и нечёткий, особенно если говорить о его философском аспекте. Но будем считать, что речь идёт в первую очередь о познавательной деятельности.