?

Log in

No account? Create an account
Светлана Алексиевич - главный претендент на Нобелевку по литературе 2015 года.
zheniavasilievv
О том, что Алексиевич возьмет Нобелевку я писал еще в апреле.

http://zheniavasilievv.livejournal.com/695998.html


Оригинал взят у zheniavasilievv в Светлана Алексиевич - главный претендент на Нобелевку по литературе 2015 года.
Судя по всему, в 2015 году русская литература получит Лауреата Нобелевской премии по литературе – в виде белорусской сочинительницы Светланы Алексиевич

http://sports.ladbrokes.com/en-gb/Awards/Nobel-Literature-PrizeAwards/Nobel-Literature-Prize-t210003519

По крайней мере, она лидирует у букмекеров как Главная Претендентка, опережая самого Харуки Мураками и кенийца Нуги Ва Тхионго. Погрязнув в греховной тьме незнания обнаружил, что ни белоруску, ни кенийца я не знаю.



Впрочем, столь преступное неведение – извинительно сейчас. Каждый раз, когда объявляют нового лауреата Нобелевки в последние годы, будь то Транстремер или Мо Янь, Манро или Модиано – даже занудному эрудиту или книгочею имя сие еще менее знакомо, чем имя Льва Гурыча Синичкина. Да, что там Лев Гурыч, пожалуй, и популярнее будет.

Лично я покончить со столь позорным положением дел и осмотреться по сторонам. Да, у нас будут кричать, что, мол, Нобелевка по литературе скатилась в позорный фарс, но у меня иное мнение. Дело в том, что даже самые просвещенные слои населения у нас перестают читать переводную литературу. Как это ни странно! Круг чтения русского интеллигента застрял на дюжине имен, большая часть которых прогремела еще во втором тысячелетии – Умберто Эко, Кундура, Павич, Габриель Гарсия Маркес, Мураками первый и Мураками второй, Уэльбек, Бегбердер и пяток каких-нибудь англосаксов. Все.



Вот, что пишет по этому поводу славный русский критик, наследник Белинского – Данилкин: http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2010/1/des11.html в программной статье “ИТОГИ ДЕСЯТИЛЕТИЯ” (речь идет о нулевых годах XXI века: “В РЕЙТИНГАХ ДОМИНИРУЮТ НОВИНКИ ОТЕЧЕСТВЕННОГО ПРОИЗВОДСТВА — А СПРОС НА ПЕРЕВОДНЫЕ НЕ РАСТЕТ ИЛИ ДАЖЕ ПАДАЕТ”

Вот такая вот суверенная демократия. Я решил разобраться по-бырому в литературном процессе как внутри России, так и за рубежом и сразу наткнулся на замечательную статью Данилкина и на учебник Марии Черняк “Современная русская литература”. Учебник этот поразил меня свой смелостью. Ведь в среде критиков общим местом стало утверждение, что современный литературный процесс почти не поддается систематизации, что исчезли все иерархии или, по крайней мере, существует ряд параллельных иерархий, которые никак не пересекаются, а писатели существуют в равновеликом удалении от читателя – читай, что хочешь и Chaos Reigns.

А тут Черняк, ничтоже сумняшеся, выдает на гора целый учебник. Мне кажется, что позиция эта имеет под собой веское основания. Убежден, что любой хаос легко структурируется вокруг индекса цитируемости в интернете. Цитируемость – вполне конкретная математическая величина. Она легко вычисляется и на самом деле формирует наше мировосприятие – не только литература, но и кинематограф, но и политика, но и сельское хозяйство – все ровненько укладывается перед паровым катком арифметики.



Что бы там не писал Данилкин, но в центре современной русской литературы стоят Пелевин с Сорокиным, два цезаря, два короля прозаиков. Далее шествует свита – Алексей Иванов, Татьяна Толстая, Осокин, Прилепин, Минаев, Проханов, Лимонов, Петрушевская, Улицкая, Акунин, Чудинов, Шишкин, Елизаров, Маканин еще десяток имен. Все остальное - периферия, столь милая моему, кстати, сердцу. Я могу все пересчитать, но не хочу пока конкретики.

Хочется немножко восстановить контекст. В 90-ые годы и начале нулевых я много читал современной литературы, но где-то с 2009 года, увлечение кино приглушило литературу, а теперь перед возможной Нобелевской Алексиевич хочется осмотреться вокруг.

Иногда сделать это - весьма непросто. Помню какую беспомощность и раздражение я испытывал в начале 90-х. Советское литературоведение обрывало ткань истории мировой литературы серединой XX века. Горы учебников литературы заканчивались приблизительно 40-ми-50-ми годами. Все знали Хемингуэя, Пруста, Капоте, Фолкнера, Джойса – дальше наступали Темные Века.

В 90-ые ситуация прояснилась. Появились первые иерархии. Выползли на свет Павичи-Кундеры. Народ много читал и ранее запрещенных Платонова-Булгакова, и быстро знакомился современными иностранными писателями.

Я не осуждаю литературоведов и критиков. Литература, да и вся мировая культура с середины XX века невероятно трудно поддаётся систематизации. Прежде почти линейный процесс смены художественных школ – классицизм - сентиментализм – романтизм – реализм – модернизм – постмодернизм вдруг в какой-то момент пошел в разнос. Писатели, художники, режиссеры, как тараканы стали разбегаться в разные стороны, а бедные критики стали за ними бегать кругами и вычислять их траектории. Дело – непростое, зато богоугодное. Плоды просвещения кому-то взращивать и поливать надо. Поэтому хоть я и журю Данилкина, но все же-восхищаюсь его самоотверженностью.

Текст написал он просто роскошный, расставил много точек над йо. Это, конечно, все замечательно, но нечто подобное мне бы хотелось почитать и о мировой литературе. (Apropos, Данилкин пишет о том, что никто не думал в XX веке, что реализм снова будет играть мускулами, а постмодерн с магическим реализмом и беллетристика жалобно скулить в сторонке. Лично у меня отход от Сорокина-Маркеса в пользу кондового бытописательства, даже и не только реализма случился где-то в году 2006-м. И с тех пор тяга ко всему земному в литературе только растет).

“Вряд ли в 1999-м кто-нибудь мог прогнозировать появление той картины литературного процесса, которая в 2009-м кажется очевидной и естественной: новый отечественный роман — «настоящий роман-с-идеями» — сходит с конвейера каждую неделю; писатели теоретически имеют шанс получить за еще не написанный роман миллиондолларовый аванс; в рейтингах доминируют новинки отечественного производства — а спрос на переводные не растет или даже падает; успех абсолютного аутсайдера Проханова; длящийся второе десятилетие сенсационный интерес к Пелевину; абсолютная мейнстримизация патентованного еретика Сорокина; романы Ольги Славниковой на полке бестселлеров; одержимость литературы идеей государства, империи, диктатуры, опричнины; полное исчезновение из вида Антона Уткина, молодого писателя, которому после «Хоровода» и «Самоучек» прочили очень большое будущее, — и вообще топ-10 современных русских авторов, за одним-двумя исключениями состоящий из имен, о которых в 90-е и не слыхивали: смена, то есть, состава; наконец, кто бы мог предположить, что тот парад курьезов, каким была русская литература вплоть до середины нулевых, кончится тем, что магистральным направлением станет скомпрометированный коллаборационизмом с коммунистической идеологией, очевидно бесперспективный, однако все-таки эксгумированный из провалившейся могилы реализм? Что роман, обеспечивший своему автору самую стремительную за все десятилетие литературную карьеру, будут, в порядке комплимента, сравнивать с горьковской «Матерью»?

В 90-е казалось, что главной характеристикой времени, которая продолжит оказывать решающее воздействие на литературу, будет распробованная еще в перестройку «свобода»: пей воздух свободы, переживай свободу — и пиши свободно. Освобождение от вменявшейся советской идеологией обязанности тенденциозно описывать реальность праздновалось с большой помпой самыми заметными участниками литературного процесса едва ли не целое десятилетие — однако в нулевые уже не надо было быть Прохановым или Максимом Кантором, чтобы понять, что та «свобода», которую навязали обществу вместо советской идеологии, была, во-первых, прошедшим хорошую предпродажную подготовку товаром, а во-вторых, — продуктом тоже идеологическим. Никогда еще так часто не воспроизводились в литературе разговоры о том, что нет никакой свободы, кроме свободы быть мещанином и воспевать мелкобуржуазные ценности, как в литературе начала XXI века. Да, многие воспользовались этой возможностью, однако пошлость такого рода гимнов потреблению рано или поздно ощутили даже те, кто дольше всех упорствовал в своих заблуждениях. Главной коллизией литературы нулевых стало переживание отказа от свободы, опасности свободы, преимуществ «несвободы». Если уж на, то пошло, «бунт внешний ничего не даст. Бунт должен быть внутренним, направленным внутрь, такой силы, чтобы кишки распрямились. Только тогда у нас появится шанс стать собственными детьми — детьми своей мысли, — когда мы решимся стать иными», — как сказано в одном романе, о котором еще пойдет речь.

Что касается образа будущего, каким его видели в 1999 году, то и он также радикально не совпал с тем, что произошло на самом деле. На полном серьезе (хотя ситуация в прозе отличалась от ситуации в поэзии, где в конце 1990-х любой текст автоматически калибровался по «шкале Бродского») многим казалось, что вся дальнейшая литература будет «литературой после Сорокина»: после принудительных мероприятий по искоренению мессианских комплексов и амбиций никто больше не станет сочинять толстые традиционалистские романы «про жизнь», а читатели больше никогда уже не будут обманывать себя иллюзией, будто «маленькие черненькие буковки» имеют хоть какое-то отношение к реальности. Представлялось, что тон в русской литературе будут задавать Акунин и процветающий под его патронажем «Клуб беллетристов»: профессиональные писатели, квалифицированно обслуживающие досуг буржуа во все более просвещенной европейской стране; менее склонные к жанровой игре авторы, научившиеся копировать «британский стиль», конструируют утонченные психологические евророманы, очищенные от идеологии и снабженные импортными сюжетами-моторчиками, — тогда как романы авторов, страдающих — на манер Лимонова — дефицитом фантазии, демонстрируют читателю сознание новоиспеченного русского citoyen du monde, ироничность бытия, обаяние вестернизации, плоского мира, проницаемости границ.