April 7th, 2011

Мартин Хайдеггер и Фридрих Гёльдерлин о фильме "Неадекватные люди"

Как и следовало ожидать нормальные люди не могут принять неадекватных людей как и масло не может принять воду. Журнал “Искусство” кино в лице Елены Паисовой смывает это кинцо в унитаз.

http://kinoart.ru/2010/n9-article5.html#2

Кроме всего прочего, после просмотра картины в голову лезут и другие, более страшные мысли. Вспоминаются реальные диалоги в офисе, подслушанные беседы в метро, в автобусах, на улице, в холлах кинотеатров и поликлиник, на скамейках в парках и в магазинах; вспоминаются люди, говорящие на сериальном языке и смеющиеся пустым чеканным смехом.

Структура сюжета также заимствована из американской классики жанра, историй из серии «boy meets girl» с их неизменным слоганом «мы такие разные, и все-таки мы вместе». В первые минуты на экране появляются главные герои, и нетрудно догадаться, что в конце они будут вместе. Но все же интересно посмотреть, что будет в середине, как они придут к финальному поцелую под торжественную/милую/грустную лирическую музыку. Такое кино — как сэндвич: два обязательных куска хлеба и начинка, которую интересно попробовать, даже если знаешь, из чего она состоит. В хорошем сэндвиче хлеб и начинка образуют единое целое, дают приятный вкус и насыщение, в плохом же — что-то не так. «Неадекватные люди» — очень средний сэндвич, потому что начинку тут, в общем, можно выкинуть, наесться хлебом, правда, чувства насыщения все равно не будет. Фильм воспринимается как клип на не слишком трогательную песню о любви. Или даже как полуторачасовой fade out от первых кадров к последнему и далее — к финальным титрам.

Срисованные с американских типажей герои выглядят уж больно картонными, им вроде и сопереживаешь, но как-то лениво, неискренне; диалоги, равномерно прослоенные остротами и шутками, местами звучат уж совсем деланно и глянцево, а временами создается впечатление, что актеры выучили реплики две минуты назад и теперь тренируются произносить их «как в кино». Если же все-таки принять «Неадекватных людей» за сказку, то можно не обращать внимания на мелочи — сказке почти все простительно. Но и это не совсем получается, поскольку замысел режиссера явно предполагает наличие в кадре «реальной жизни со всеми ее перипетиями».

Почему у меня такое активное неприятие этого фильма? Мне кажется, что этот фильм просто подвернулся под руку и является образчиком всего чего я ненавижу в кинематографе. За неадекватными людьми стоят сотни, тысячам, десятки тысяч фильмов, которые как вирусы вторгаются нашу память и меняют нашу природу. “Неадекватные люди” - есть подлог, подмена виртуальной реальности реальной. Если утрировать эту идею до бесстыдства, то “Неадекватные люди» есть наступление Роботов (Виртуальности, Машины) на белковые организмы. Да, о чем здесь разговор. ЖеЖе и Интернет есть предверие будущего торжества Машин над белковыми организмами. Только зритель уже не чувствует, где начинается реальность, а где заканчивается виртуальность. Подлость “Неадекватных людей” именно в том, что он размывает важную жизненную границу – за которой Мрак.

По-сути, это есть главная мысль фильма австралийских документалистов Дэвида Баррисона и Даниэля Росса “The Ister”, главной темой которого была лекция Мартина Хайдеггера, которую он прочел в 1942 году о гимне Гёльдерлина “Истр” (Дунай).

http://www.sensesofcinema.com/2004/33/the_ister/

Auschwitz is a machine where human-machines are inserted so as to produce corpses. Heidegger often tends to think in a magical manner about machines. When he talks so loosely, one is tempted to think that he has no idea how they really work. They are just his all-purpose metaphor for maximal efficiency, and thus the inevitable consequence of 2000 years of metaphysical thinking. Trans-Europe Express Plato-Auschwitz, no detours and no stops in between. There’s no need to worry about ready-to-hand details like the “insecticide” Zyklon B, the Kapos, or the screams of terror, and naked people trampling each other in a final crush. These are incidental details – extermination is “essentially” a “machine” process. That’s all we need to know about it.

This is undoubtedly a denial of the very mortality (in the heideggerian sense) of the victims of Nazi Germany. Heidegger has no way in his thinking to meaningfully discuss the death (and more germanely, the murder) of others. Two words which represent a moral chasm: Sterben (To Die) and Verenden (To Perish). Heidegger uses Verenden to suggest that Death itself (the supposed guarantor of existential liberty in Being and Time) has become corrupt, in its essence has become a technological process. Hence his repetition of the phrase “Do they die?” Which must be answered with a no, for Heidegger. But if that is the case, what on earth does “existentialism” mean? No one can die/murder for me, unless there is a technology involved, in which case, I perish/get away with it? And what if we ask the question, did Hitler, in his turn, successfully “die” or did he too, perish? What then would Heidegger answer?

To desire from Heidegger a conventional humanist response in this instance is to completely misunderstand the brutal and ugly nature of his philosophy. What is Heidegger to do? – his hands are tied by his higher understanding of the technological advent. It is as if he is shrugging thus: “Blame Plato, I tried to warn you this would happen.” It is at moments like this that Heidegger’s dogged insistence on revealing the essence of things seems to fail us. Aren’t we missing something “essential” here in this relentless and perverse essentialising? This is the paradox of Heidegger’s analytic. The Devil is the platonic details. But he is surely hiding in the essence of things too.
But a reader of the two (above) passages who was unaware that Heidegger had written them after living through – in – the twelve years of Nazi rule might reasonably infer that their author had inhabited a distant land in another age, that he possessed at most second or third hand knowledge of events he refers to, and that because of this he would care only academically about their histories (31).

Berel Lang is dead-on here. The Heidegger of 1949 is not the Heidegger of 1933 or even 1942. He is living in a different age and time – a different cosmos – and Being and Time‘s non-continuous conception of the Subject gives him the license to do so. Think Chris Nolan’s Memento, again. Now turn that into an ethical system. In Heidegger, one’s “duty” is only to have an “authentic” response to one’s time. If a Hitler happens to enter your historical frame, one can hardly help that. Doesn’t Heidegger have a vested interest in not looking too closely at these matters? Isn’t this one moment where Heidegger should try at least to live his lived past? For me, here’s where the whole thing starts seeming like a second-rate Phillip K. Dick novel: it’s as if he built himself a time machine back in 1927 with Being and Time, that he knew he would have to use in 1946 to get himself back to the future, where the post-heideggerians could find instructions and a concept of time that would help him escape responsibility. Uncanny, isn’t it?