Жил да был один глупый философ. Звался он Жан-Луи Бодри. Бодри изобрел “аппаратную” теорию кино. Вместо того, чтобы исследовать содержание отдельных фильмов он рассматривал весь кинематограф целиком через так называемый “Аппарат”. “Аппарат” – это собственно Троица, которая состоит из Экрана, Зрителя и Проектора. Жан-Луи ел лягушек, фондю, изменял жене и искал смысл всякого фильма в самой ситуации проекции киноленты, независимо от того, что экранируется. Согласно его теории, кино есть сон. Как и во сне зритель сидит в темноте. Сидит неподвижно в кресле. А экран напоминал Бодри сиську матери. Поэтому просмотр кино, считал он, почти как сновидение. Кинозритель это же младенец, который хочет слиться с реальностью фильма, да так, чтобы и себя уж не помнить. Якобы, сливаясь с кинокартиной воедино, зритель забывает то, где кончается он сам и где начинается внешняя реальность. Таким образом он дает волю своим тайным желаниям, как и всякий сновидец. Из этой притянутой за яйца посылки Бодри пришел к дурацкому выводу, что зритель-младенец не в состоянии уже отличить кино от внешней реальности, а поскольку фильмы делают в конечном счете капиталисты, то кинематограф есть метод Мирового Капитала зазомбировать все население Земли. По Бодри, всякий фильм начиная от “Мы из Кронштадта”, заканчивая “Зеленым Слоником” – это сеанс буржуазной магии. Посему вместо того, чтобы сидеть перед экраном как дурак нужно делать кино по разнарядкам местного совета бедноты, женсовета или рабочего коллектива (феминистическая, пролетарская и антиколониальная оптика). Мне не хочется опровергать очередного французского титана мысли, тем более, американец Ноэль Кэрролл уже 30 лет назад порвал его в клочья, но если и есть какой-то режиссер, который мог бы спасти несчастного Бодри от позорной казни, так это Люси́ль Хадзихали́лович. Уж кто-кто, а она мы смогла бы хоть как-то реабилитировать бред аппаратной теории. Итак, кинофильм “Невинность”. Как и при просмотре другой ее картины “Эволюции” мне самому захотелось стать младенцем, провалиться в глубокий сон и отдаться этим строгим учительницам на воспитание. Завязка сюжета же такая. В тихий приют, куда ведет подземный ход, приходит гробик. Гробик открывается. Из него вылазит маленькая девочка, которая задается вопросом, где она, что и почему. Другие девочки ей отвечают, что она сейчас уже “дома”. Ей также сообщают, что покидать приют нельзя, и что она больше не увидит ни брата, ни папу с мамой. Вскоре выясняется, что тихая обитель это - некое подобие интерната, где каждое общежитие состоит из девочек в возрасте от 5 до 12 лет. Все воспитанницы занимаются исключительно балетом и ботаникой, и дают ночные представления таинственным взрослым, которых невидно. Что это? Чистилище или Фабрика для биологических экспериментов над малыми детьми как в “Эволюции”, мы так и не узнаем до самого конца. Хадзихали́лович ловко балансирует на грани стылого ужаса и теплой ласки, сохраняя все в тайне. Даже после развязки, когда девочки якобы вышли на свободу, меня не покидало ощущение, что Светлый Град Грядущего, куда они приехали на подземном поезде - это продолжение Тюрьмы. Но! Фокус фильма в том, что, тебе вдруг приходит идея, что лучше, быть может, и выходить никуда не надо. Загадочная прелесть нежной обители оказалась такой непреодолимой, что вдруг к тебе приходит понимание, что приют сей и был самым сладким, самым заветным периодом жизни, который уже никогда не повторится. “Невинность” – это Детство, метафора допуберативного существования человека. Это – не Ад, не Чистилище, но Эдем, Рай, о котором люди тотчас забывают, выходя за его пределы. Все попытки бежать из него опасны, как и опасны ранние половые связи. Две девочки попробовали. Одна утонула, а вторую, наверное, загрызли собаки. Также как в Ветхом Завете нельзя есть яблоко, в “Невинности” нельзя перелезать Забор. Ко всему добавлю, что Хадзихали́лович – жена знаменитого Гаспара Ноэ, автора “Необратимости”. А “Невинность” – это экранизация новеллы 19 века сюрреалиста Фрэнка Ведекинда.